Родиться заново в Париже. Как научиться французской легкости и обрести счастье
Натанцевавшись под люстрами в стиле рококо, мы, памятуя главное правило тусовщика не оставаться долго на одном месте, решили поехать в «Le Baron». На выходе мы наткнулись на очень красивую девушку, с виду похожую на бразильянку. Я сразу же дернула Мануэлу за локоть — мол, давай познакомься. Как же мы долго смеялись, когда выяснилось, что девушка оказалась русской.
Рита жила в Париже уже семь лет, любила вечеринки и была знакома с разными известными деятелями ночной жизни: например, с чернокожим диджеем в темных рэперских очках, стоящим рядом.
И только подъезжая к клубу «Le Baron», я пожалела, что мы так и не обменялись контактами. Каково же было мое удивление, когда через какое-то время я увидела Риту и ее друга у барной стойки. Мы сразу же решили, что наша новая встреча — это знак и нужно больше не теряться.
Но и на этом ночные сюрпризы не закончились.
В постоянно циркулирующей вдоль бара толпе я увидела Бразильца.
Сколько мы уже не виделись? Месяц или больше? Как долго я перебарывала в себе желание написать ему или ответить. Но теперь, когда в моей жизни произошло столько положительных изменений, ничто не мешало мне как ни в чем не бывало подойти к нему.
Он не скрывал радости меня видеть, сказал, что уладил все дела с продажей квартиры и скоро переезжает, взял меня за руку и больше не выпускал весь вечер.
На следующий день я написала Саше:
— Я так скучаю по Бразильцу. Мне все вокруг кажутся такими идиотами.
Саша тоже оказалась не в лучшем расположении духа:
— Мне тоже все кажутся идиотами. Наверное, они и есть идиоты. Правда, я сама себе тоже периодически кажусь идиоткой.
Саша страшно устала от навалившихся забот с работой, детьми и семейной жизнью, ей хотелось чего-то нового, чего-то, что могло бы вдохнуть новую жизнь в опостылевшую рутину. Ту рутину, к которой я в тот момент так стремилась. Как же все-таки относительны наши проблемы…
— Так мало нормальных людей вокруг. Почему, когда люди наконец встречают друг друга, все так сложно? Наверное, чтобы быть счастливой, мне нужно было родиться стервой.
— Какая ерунда! Будучи в нормальном возрасте, человек ищет счастья и уюта. Все эти стереотипы, что мужчинам нужна стерва, — это выдумки людей, которые вообще ничего не понимают в счастье. Стерва нужна для острых ощущений, а для жизни и семьи выбирают хороших, веселых и милых. Это я все о психически здоровых мужчинах говорю. Тебе нужно любить себя — не временами и не на основании каких-то там общественных побед, а по-настоящему. Тогда эти мысли о том, что мужчинам нужен кто-то, обладающий другими достоинствами, которых у тебя нет, уйдут.
— У меня нет сил на это, я просто комок нервов.
Настроение меняется каждый день. Сегодня смеюсь, завтра плачу. Я чувствую, что смогу успокоиться только с надежным мужчиной рядом. Я часто вспоминаю Андрея, который гладил меня по голове и говорил, чтобы я ни о чем не волновалась. Я вот смотрю в окошко, я в Париже, и он так прекрасен! Но люди приезжают сюда за любовью, а ее нет.
— Сегодня Москва тоже прекрасна, такое солнце и птицы. Дай себе время, и снова почувствуешь вкус к жизни. Я ни во что и никому не верю, верю только в действие времени и в его целительную силу.
Часть четвертая
Лето в Париже
Рабочий день
Мой первый рабочий день. Я дрейфлю как никогда. Мало того что вокруг незнакомые люди, незнакомый продукт, большие задачи, так еще и совершенно новый языковой и ментальный контекст. Смогу ли я во все это вписаться?
Наверное, из-за своего безумного страха я предпочла сразу же с головой уйти в работу и не слишком социально активничать поначалу, а присмотреться, что происходит, как люди общаются, чем живут, кто с кем дружит. Мне дали изучать сайт, а также старые презентации и материалы. Мне нужно было все это переделать. Я читала, думала и делала пометки. Так прошли первый день, второй, третий, неделя… Я сидела в опен-спейсе, уткнувшись в компьютер и краем глаза наблюдая за происходящим вокруг.
Я сразу же обратила внимание, что понятие рабочего дня у французов кардинально отличается от нашего. Возможно, мое новое место работы было просто несравнимо по размеру и уровню с компаниями, где я работала в Москве, и потому во всех моих наблюдениях не стоило искать никаких национальных особенностей. Но в тот момент мне показалось, что в этом заключается суть французского подхода к работе.
Помню, в Москве у нас уже в девять утра можно было увидеть полный офис погруженных в работу людей, тогда как здесь офис лениво заполнялся к половине десятого, а потом еще некоторое время гудел разговорами у кофе-машины.
Та же разительная разница и в конце рабочего дня. На моей прошлой фирме встать и уйти в шесть вечера казалось непозволительной роскошью и показателем, что тебе явно не хватает работы. Тогда как здесь остаться на работе после отведенного времени было показателем скорее того, что тебе нечем заняться за пределами работы, а такое в Париже ну просто невозможно представить. Ведь с шести начинается заветный «аперитив», или в народе просто «аперО», ощущение приближения которого у французов, казалось, было резко обострено. Кому хочется работать, когда у всей Франции время «аперо»?
На фоне нашего обеденного перерыва в Москве, который часто представлял собой десятиминутный сэндвич, не отходя от монитора, обед французов казался святым таинством, нарушать которое было просто грешно: на время с двенадцати до четырнадцати нельзя было назначать никакие встречи, звонить кому-то по делам и вообще беспокоить по работе. С полудня и до двух все рабочие календари были неизменно пусты. Да и офис пустовал как минимум час, а при хорошей погоде — и все два. Ведь вокруг было такое количество террас, предлагающих недорогие «блюда дня», мило выведенные белым мелком на черной доске.
Часто в целях экономии молодежь нашего офиса отправлялась за покупками в ближайший супермаркет и организовывала обед прямо в общем зале, сдвигая несколько столов для совместной трапезы. Меня поражало, как французы, особенно мужчины, креативно подходили к составлению своих блюд. Как они заправляли свежие листья салата оливковым маслом и винным или ореховым уксусом (обязательно в соотношении два к одному!), аккуратно резали сочные томаты, лук-шалот и хрустящий багет. В этом их трепетном отношении к еде для меня заключалась какая-то высшая степень французского эстетства. Казалось, что вся жизнь французов стоит на трех китах: готовить, есть и говорить о еде.
Я наблюдала, как коллеги уже с утра начинают обсуждать детали обеденного меню, в какое кафе пойти или какие ингредиенты купить в магазине. Разговоры о еде не утихали и во время обеда, и даже после него, когда все радостно обменивались впечатлениями от прошедшей дегустации.
Первый месяц я оставалась в стороне от всего этого ежедневного праздника желудка и довольствовалась принесенными из дома и разогретыми в микроволновке продуктами быстрого приготовления. Я не могла перестроиться со своей московской привычки работать нон-стоп. В то же самое время для меня это был способ существенной экономии.
Оставалась я в стороне и еще от одной народной забавы — просмотра чемпионатов по теннису Roland Garros, к которым на месяц были прикованы взгляды всей страны. Во время матчей коллеги неизменно собирались у большого монитора нашего графического дизайнера, и мне со стороны можно было легко понять суть происходящего по восторженным «Allez! Allez!» [24] или разочарованным «ПФФФФФФ!» или «ХХО-ЛЯЛЯЛЯЛЯ!».
Я недоуменно наблюдала за всем этим безобразием из своего угла и думала, что, видимо, чтобы стать полноправным членом общества, я тоже должна постоянно говорить о еде, полюбить теннис и научиться издавать эти смешные звуки.
