Родиться заново в Париже. Как научиться французской легкости и обрести счастье

Наша сходная ситуация сильно сблизила нас с Оксаной. Мы старались как можно больше выходить по вечерам, но чаще наши начинающиеся с таким запалом вечера так и заканчивались у нее дома — на диване, под русскую музыку.
 
Я ЛИШЬ ОТМЕТИЛА ДЛЯ СЕБЯ, ЧТО ОБЩАЯ СВЕЖАЯ РАНА СПОСОБНА ЛИБО СБЛИЗИТЬ В ЖЕЛАНИИ ПРЕОДОЛЕТЬ ЕЕ ВМЕСТЕ, ЛИБО РАЗВЕСТИ В НЕВОЗМОЖНОСТИ ПОСТРОИТЬ НОВОЕ НА ЕЩЕ СВЕЖЕМ ПЕПЕЛИЩЕ.
   
В те осенние промозглые месяцы, хотя, конечно, их было не сравнить с московскими снежными, мы часто предавались ностальгии. Конечно, несмотря на все новые знакомства, на веселые вечеринки, нас не отпускала тоска по родине. Мы чувствовали себя чужими и никому не нужными, да и кавалеры не выстраивались за нами в очередь, как нам это представлялось перед отъездом.
У Оксаны тоже за плечами были тяжелое расставание и новые отношения, где ухажер не спешил проявлять инициативу.
В общем, мы были одни друг у друга, в обществе наших любовных разочарований. И это нас объединяло и спасало. И еще нас спасали русские песни. В новом контексте они приобретали какой-то совершенно новый смысл и затрагивали самые чувствительные струнки души.
 
 
И этот город останется
 
Также загадочно любим.
 
В нем пропадают
 
Такие девчонки.
 
И нам оставаться
 
Ночевать в нем одним… [15]
 
 
Оксанина квартира стала моим вторым домом. Это была типичная для Парижа маленькая студия под самой крышей в том самом доме серо-бежевого шестиэтажного архитектурного ансамбля Парижа, который даже для современных построек было запрещено нарушать, в которых, казалось, ничего не менялось с девятнадцатого века и отсутствовали такие блага, как центральное отопление и лифт, но в которых так хотелось жить, чтобы чувствовать себя неразрывной частью этого города. Потому я так и любила эту квартиру, обожала проводить в ней время, заглядываясь на парижские крыши и кончик Эйфелевой башни вдалеке и радуясь, словно ребенок, сверкающим огонькам в начале каждого часа.
— Пока светится Эйфелева башня, жизнь продолжается! — так мой случайный тост превратился в своеобразный девиз нашего пребывания в этом городе.
В один из субботних вечеров, когда мы в очередной раз собрались у Оксаны на аперитив в надежде все же куда-то выбраться вечером, а не зависнуть в очередной раз дома под звуки любимого «Мумий Тролля», я решила рискнуть и написать Бразильцу. Прошло уже две недели, а от него не поступало никаких вестей.
— Может быть, французы ждут инициативы от девушки, стараются держать дистанцию, чтобы не показаться навязчивыми? Может, это и есть правила индивидуалистического мира, в который мы попали? Где у каждого своя жизнь, — посетовала я.
— Просто это все люди тусовки. Эти люди во всем мире универсальны в своем пофигизме.
Тусовки так тусовки. Нам же это, собственно, и надо было сегодня вечером. А Бразилец, как ни странно, сразу же ответил и пригласил нас пойти с ним и его друзьями в «Le Baron», который в то время был из той же категории закрытых клубов, что и «Le Silencio». Конечно же, мы согласились приобщиться к этому закрытому парижскому миру.
Клуб, по традиции, был совсем маленький, набитый людьми так, что часть публики плавно перетекала на площадку перед клубом, где стеной стоял сигаретный дым. Мне совершенно не запомнился интерьер, которым обычно так блистали московские клубы. Наверное, потому, что его и не было. Зато запомнился их фирменный коктейль на базе водки, шампанского и перетертой клубники, а также какой-то дикий микс из музыки самых разных стилей и направлений — от фанка до Бритни Спирс.
Мы пили, танцевали и веселились. Бразилец сказал, что со мной он чувствует себя как дома. С ним я чувствовала то же самое. Но все же поехала домой к Оксане — я всегда оставалась ночевать у нее, когда мы куда-то ходили, ведь у нас со Старичком был уговор, что я не возвращаюсь домой позже десяти вечера. Как говорили в «Ванильном небе», будем «смаковать предвкушение».
  
Бразилия
 
Но смаковать пришлось недолго. На этот раз Бразилец сам забросал меня сообщениями, начинающимися с предложения встретиться и заканчивающимися практически криком отчаяния: «Я скучаю!!!», хотя я всего-навсего была на уроке французского и не отвечала, так как не держала перед собой телефон.
Он ждал меня на террасе бистро «Le Progrès» все того же Марэ. Лампы подогрева мягко обволакивали теплом, несмотря на довольно холодный вечер. На лице его при виде меня появился детский восторг. К нам присоединились его друзья, которые оказались очень веселыми и говорили со мной по-английски. Рафаэль ни на секунду не выпускал меня из объятий, и в ту ночь во мне будто заново зажегся потухший огонь и с новой силой запылали те чувства, которые, как мне казалось после расставания с Андреем, я больше никогда не испытаю.
Весь следующий день мы провели вместе. Я приготовила наш коронный русский антипохмельный омлет из всего, что нашлось в холодильнике, в котором меня больше всего умилили неизменные атрибуты парижского холостяка — пачка лардонов (полоски свиного копченого мяса) и упаковка мини-баночек колы. Мы пили, ели, смотрели телевизор. Так я получила это маленькое право на отдых. Отдых от всего.
Мне очень понравилась его квартира. Залитая светом, с большими окнами, с видом на мой любимый квартал, она соединяла в себе старину дома и современные дизайнерские решения. В ответ на мои похвалы он лишь покачал головой:
— Этот дом уже давно умер.
Мы слушали бразильскую музыку. Он познакомил меня с Сеу Жоржи, который сразу влюбил меня в себя своим глубоким голосом, пробирающим до мурашек. Бразилец в шутку начал переводить мне слова по ходу одной из песен:
Я сделаю все для нашей любви. Разлука с тобой разрывает мне сердце. Когда-нибудь я подарю тебе небо, даже не сомневайся, И мою любовь вместе с кольцом…Но сегодня я застрял в пробке на мосту(Ты же знаешь, я живу в Сан-Гонсалу). Я пытался позвонить тебе, но телефон был сломан, Хочешь — верь, хочешь — нет…
Эта мягкая солнечная бразильская музыка и гитара перенесли куда-то в вечное лето, разлили тепло по сердцу в этот холодный день. Я сразу вспомнила Стаса, который так восторгался латиноамериканцами. Похоже, я тоже влюбилась в эту страну, в которой никогда не была. И в бразильцев, с их умением радоваться жизни и с легкостью относиться ко всему, в том числе и к любви.
«Когда-нибудь…»
Хотя Рафаэль, вопреки расхожему мнению о бразильцах, не засыпал меня заезженными комплиментами, но его легкость и юмор, эмоциональность и какая-то даже детскость оказались как бальзам на душу после казавшегося теперь таким черствым Андрея.
Вечером мне опять нужно было возвращаться к реальности и оправдываться перед Старичком, почему я в очередной раз куда-то пропала.
Мою душу раздирали страхи и сомнения. Я решила поделиться ими с Сашей и написала ей.
— Я теперь боюсь, что ничего не получится, что я опять влюблюсь, а он меня отвергнет.
Или это такие времена и нравы нынче?
Как будто любовь — это что-то старомодное…
Стоит проявить чувства — и тебя уже списали со счетов, стоит проявить равнодушие — и тебе уже оборвали телефон.
Надоели эти дурацкие игры.
— Так в этом-то все и дело. Нужно заставить себя поверить, что ничего не будет, и ничего не планировать. Надо избавиться от этого внутреннего напора. Просто проводить время вместе, наслаждаться совместными моментами — жизнь на то и дана. Когда так эмоционально на ситуацию давишь, сразу Вселенная начинает сопротивляться, начинает тебя нагибать. Будь для него той самой спасительной водой, необходимой путнику в пустыне.
  
— Вряд ли я смогу выполнить эту роль — быть чьим‐то спасителем, когда спасение так нужно мне самой.