Кавказец. Он ненавидит меня, а я... (СИ)

-Вижу. А она как? - мне даже кажется, что в голосе матери сквозит что-то, отдалённо похожее на сочувствие.
Быстро же она изменила своё мнение, насчет девчонки! Ещё недавно убить хотела и ненавидела.
Да что мать винить, если я и сам...
-Плакала сильно.
-Значит, любила отца. Значит, хоть они и нехорошие люди, - мать переходит на наш язык, чтобы, видимо, Злата не услышала её рассуждений. - В семье были нормальные отношения.
  
Не знаю уж, какие у них там отношения были, но ни мать Златы, ни её брат, не попытались ни забрать, ни защитить её от меня.
-Как Самира? - спрашиваю в свою очередь мать.
-Плохо, - скорбно поджав губы, садится за стол. - Врач говорит, шансов, что моя девочка откроет глаза с каждым днем становится меньше.
Ярость в сторону брата Златы вспыхивает во мне с новой силой. Всё из-за него, паршивца!
-Что делать, сынок? Что делать? Я не знаю! Дядя Али... помнишь дядю Али? Он - троюродный брат твоего отца.
-Помню.
-Он говорит, что можно Самиру попробовать отвезти в Израиль. Что там есть такой доктор, который спасает таких, как наша девочка. Но нужны деньги. Много денег.
-Я найду. Пусть даст нам выход на этого доктора.
-Зачем ты это затеял, сынок? - кивает в сторону спящей Златы. - Она нам сейчас, как ярмо на шее! К чему привёл её в наш дом? Я не понимаю! К чему нам её деньги? Разве они кого-то сделали счастливым?
Что я могу ответить?
Что вообще хотел убить её сначала? Что сам с трудом понимал, что творю?
Хотел убить. Хотел причинить страдания.
Да не смог.
Отомстить хотел. Чтобы её брат почувствовал то, что чувствую я, зная, что моя сестра страдает!
А оказалось, что её брату плевать на неё.
Тупик.
Твержу то, что уже кажется сомнительным даже мне самому:
-Вступит в право наследования. Переоформим все её имущество на меня. И разведемся. А там я дожму этого козла, её братца, и заберу все, что у него есть.
Качает головой, грустно глядя мне в глаза.
Да, мама, мне тоже уже не кажется хорошим этот план. Но другого у меня нет. Я не готовился так быстро становиться главным в нашей семье.
-Ладно. Давай, буди её. Поедим и пусть Адам меня отвезет в больницу.
Иду будить.
Она так забавно спит. Сползла в кресле, уткнулась щекой в подлокотник. Как ребенок, честное слово! Причмокивает во сне губами. Длинные ресницы лежат на бледных щеках...
Зачем? Зачем я её целовал?
Как получилось так, что я в тот момент вообще думать не мог? Накрыло, как пацана... Сумасшествие какое-то.
Мы оба с ней - заложники ситуации. И я завел всё слишком далеко. Назад пути нет.
Отпустить её не могу. Кем буду выглядеть в глазах партнеров, родни, да самих Москвиных? Решил и не сделал? Сдался? Дал слабину?
Но и... Ведь если я смогу довести до конца и забрать наследство Москвы, то... Тем самым я не только её братца накажу, но и... И её накажу тоже!
А её ведь вроде как и не за что. Разве она виновата, что родилась в этой семье? Разве она виновата в том, что её брат - мудак?
Она хорошая.
И красивая.
А еще она мне отвечала в машине.
Недолго, но отвечала. Я чувствовал.
Мне даже казалось, что ей нравилось.
Я разрешаю себе на мгновение представить, что всё может быть по-другому. Не знаю, как, но иначе!
Я разрешаю себе подумать, что она мне не враг, что она мне... жена.
Что вот сейчас она откроет глаза, улыбнется. Я возьму её за руку и поведу за стол. А потом, когда мать уедет, а мы снова останемся вдвоём в доме, вместе поднимемся в спальню.
А ведь мы, действительно, скоро останемся вдвоём!
И она, действительно, моя жена!
От этих мыслей мне и тревожно, и волнительно, и сладко одновременно! Как будто я - ребенок, и жду обещанного новогоднего чуда.
И, может быть, можно как-то... ей и мне... нам с нею вместе забыть о том кошмаре, который привёл нас в эту точку и просто попробовать...
-Думаешь, какую подушку взять? - неожиданно сначала спрашивает и только потом открывает глаза.
В сонном её взгляде я отчётливо читаю лукавую усмешку.
О чем это она?
Ах, о том, что вчера я думал, будто она меня хочет задушить подушкой, когда уснул здесь вечером?
-Нет. Я не воюю с женщинами. И уж тем более не убиваю их.
-Скучно живешь, Амир, - протягивает руку.
От неожиданности моргаю.
Мне казалось, она избегает физического контакта со мной, а она вдруг вот так...
Беру за руку, поднимаю из кресла.
...Это само получается каким-то непостижимым, странным образом. Я не собираюсь так делать. И она, я уверен, тоже.
Но, взявшись за руки, мы почему-то не можем расцепиться! Как будто приклеиваемся намертво. Как будто сила какая-то не позволяет отпустить руки!
Так и идем к столу, держась друг за друга под удивленными взглядами матери, которой, к счастью, хватает такта промолчать...
  
30 глава
 
-О, а это очень вкусно, - макаю кусочек лепёшки в соус и ем. Соус стекает по пальцам, капает в тарелку.
Слизываю его - все едят руками, макая в соус, чего уж тут стесняться.
Но тут же ловлю горячий взгляд гада. Он даже жевать забывает - так завороженно смотрит!
Я не знаю, как объяснить то, что я сейчас чувствую.
Разум предлагает так: "Злата, ты ему нравишься. Сделай так, чтобы он влюбился. Тогда он откажется от своих дурацких планов и... Если он влюбится, он отпустит меня? Сомнительно. Но уж лучше пусть влюбится, зато вреда не причинит".
Но сердце... Сердце шепчет что-то другое. Более легкомысленное и дерзкое: "Тебе же приятно, Злата? То, что ты ему нравишься? Так просто пусть тебе будет приятно, раз уж все равно пока выбора нет".
-Это - чепалгаш, лепешка с творогом и луком, - поясняет его мать. - Если хочешь, научу тебя готовить.
-Да ну, я не смогу, я с текстом вообще ни разу не пробовала.
-А что же вы ели дома?
Смотрю на стол. Перед каждым из нас в красивые пиалы налит наваристый мясной суп, щедро присыпанный зеленью. К нему поданы домашние лепёшки, соус, свежие овощи. Всё очень просто и очень сытно. Ну, и вкусно тоже.
-У нас была кухарка. Она готовила. Ну, или заказывали в ресторане.
Я вообще никогда в своей жизни не думала, что мне будет... немного стыдно кому-то сказать, что у нас еду готовила кухарка! Тем более людям, которые сами живут в достатке. Но вот стыдно!
Потому что в глазах матери гада я читаю нескрываемое удивление. Как будто это - что-то из ряда вон.
-А убиралась у вас уборщица? - спрашивает она.
-Да, - пожимаю плечами, вытягивая под столом ноги.
Ступни неожиданно касаются ног Амира. Замираю от неожиданности.
Наши взгляды резко устремляются друг к другу.
У него он такой, как будто вот-вот сорвется со своего места и... Что? Накинется на меня? Прямо при матери начнет целовать?
Ой! Отдергиваю ноги.
Мне что-то снова страшно оставаться с ним наедине!
Как только физический контакт прерывается, для меня словно включается звук за столом, как будто на несколько секунд я попала в ваккуум:
-... Это же, как отдать тепло своих рук, любовь, заботу, - говорит его мать. Она немного запинается иногда, как бы подбирая слова. - Самирочка, когда была маленькой, любила мне помогать. Потом, правда, разбаловалась - некогда ей, учеба, подружки. Но на выходных все равно мы готовили для своих мужчин вдвоём.
Я слышу в её голосе тоску и боль. И мне искренне жаль, что с их Самирой что-то случилось!
-А что с ней произошло? - спрашиваю потому, что разговор зашел, потому, что думаю, будто матери хочется рассказать о дочери и о том, какая беда с ней случилась!
  
Но... Её взгляд леденеет и, сжав зубы, женщина вскакивает из-за стола и молча уходит из комнаты.
Что я такого сказала?
Я хотела, как лучше!
-Самира намеренно выпила большое количество сильных таблеток от бессоницы(1). Из-за передозировки впала в кому. Шансов, что очнется, очень мало.