Мисс Харроу и отравленный пирог

— Итак, — сказал Томпсон, раскладывая на столике у викария свой блокнот и грызущий карандаш, — мы имеем мужчину примерно шестидесяти пяти лет, известного слабостью сердца, который умирает сразу после еды. Доктор Морган предполагает отравление, но у доктора Моргана богатое воображение. — Он поднял глаза на присутствующих. — Я не говорю, что это не яд. Я говорю, что сначала мы рассмотрим обычные версии.
  
Мисс Харроу, которая сидела на почётном месте у окна (викарий настоял, она была слишком важной прихожанкой), вежливо кашлянула в кружевной платочек.
— Какие версии, инспектор?
— Самая вероятная: естественная смерть, совпавшая по времени с едой. Вторая: случайное отравление. Неправильно приготовленные грибы, некачественные консервы, загрязнённые сливки.
— Третья? — спросила мисс Харроу с мягким любопытством.
Томпсон помедлил.
— Третья… умышленное отравление. Но для этого нужен мотив, возможность и яд. Пока нет ни одного.
— О, мотив есть всегда, — заметила мисс Харроу. — Это деревня, инспектор. Здесь мотивы растут на деревьях, как яблоки. Вопрос в том, кто решил сорвать именно это.
Томпсон не удостоил её ответом. Вместо этого он подозвал констебля Хартли и велел принести остатки пирога для анализа.
И вот тут мисс Харроу заметила то, чего не должен был заметить никто.
Когда Хартли вернулся с большим блюдом, на котором лежал нетронутый пирог, она наклонилась вперёд — едва заметно, чисто рефлекторно. Дело было не в пироге. Дело в том, как на него смотрели.
Точнее — как на него смотрела Маргарет Прайс.
Дочь миссис Прайс стояла у окна, наполовину скрытая занавеской. Белая, как полотно. Но её взгляд, устремлённый на пирог, был не взглядом человека, который боится за мать. И не взглядом человека, который потрясён смертью. Это был взгляд… обладания.
Она смотрит на пирог так, словно он принадлежит ей, — подумала мисс Харроу. — Словно она знает о нём что-то, чего не знаем мы.
А потом случилось ещё кое-что.
Молодой человек с чемоданом — тот самый, стоявший у калитки — вошёл в комнату. Инспектор допросил его быстро и без интереса: Эдмунд Хейл, племянник покойного, приехал из Лондона навестить дядю, о смерти узнал на месте. Несколько резких ответов, демонстративный отказ отвечать на личные вопросы. Томпсон отпустил его с явным облегчением — слишком много нервов, слишком мало толку.
Но мисс Харроу смотрела не на разговор. Она смотрела на руки Эдмунда Хейла.
Он держал чемодан левой рукой. А правую — сжатую в кулак — спрятал в карман пиджака. Когда инспектор задал вопрос про пирог, кулак дрогнул. И на долю секунды из кармана показалось нечто маленькое, белое, бумажное.
Уголок конверта.
Мисс Харроу не могла разглядеть адрес. Но она заметила, что конверт мятый — словно его комкали и разглаживали много раз, словно его носили с собой днями, если не неделями.
Письмо, — поняла она. — Письмо, которое он не показывал инспектору. Письмо, которое важнее смерти дяди.
Томпсон между тем закончил допросы и объявил, что тело отправляют в морг графства для вскрытия. Всем разойтись. Никуда не уезжать. Следствие продолжается.
Когда мисс Харроу выходила из дома викария, её нагнала Гвендолин.
— Тётя Эвелин! Вы весь день молчали. Это на вас не похоже.
— Дорогая, иногда молчание бывает красноречивее слов.
— И что же вы заметили?
Мисс Харроу остановилась на крыльце и посмотрела на закатное небо.
— Три вещи, Гвендолин. Маленькие, но интересные. Во-первых, пирог резала сама миссис Прайс. Это она сказала. Но нож, которым резали, исчез. Констебль Хартли обыскал всё вокруг — ножа нет.
— Может, кто-то унёс с грязной посудой?
— Возможно. — Мисс Харроу не стала спорить. — Во-вторых, сэр Реджинальд отказался от первой порции. Миссис Барроу предлагала ему попробовать пирог на десять минут раньше. Он сказал: «Я подожду, пока подадут свежий». Его кусок нарезали вторым.
Гвендолин нахмурилась:
— Значит, если пирог был отравлен, то отравить могли только ту часть, которую он съел?
— Именно, дорогая. А это значит, что убийца либо разрезал пирог, либо стоял рядом и знал, где окажется рука сэра Реджинальда. Кто резал? Миссис Прайс. Кто подавал? Полковник Прайс.
— Вы думаете… они вместе?
— Я ничего не думаю, — мягко сказала мисс Харроу. — Я только замечаю несоответствия.
— А третье? — нетерпеливо спросила Гвендолин.
Мисс Харроу улыбнулась и достала из кармана вязаного кардигана маленький, аккуратно завязанный носовой платок. Развернула. Внутри лежал кусочек клубники — тот самый, что она подняла с травы.
— Третье, — сказала она, — эта клубника не пахнет ядом. Но она пахнет миндалём. А знаете, Гвендолин, что даёт запах миндаля?
— Цианид? — выдохнула племянница побелевшими губами.
— Именно. — Мисс Харроу снова завернула платок. — Теперь осталось выяснить одну маленькую, крошечную деталь. У кого в Сент-Мэри-Мид есть доступ к цианистому калию?
Она помолчала и добавила тихо, почти про себя:
— И главное — для кого на самом деле был испечён этот пирог. Потому что сэр Реджинальд его не ждал. Он вообще не любил клубнику, и вся деревня это знала.
Гвендолин моргнула.
— Что? Но он же ел! И хвалил!
— Он ел, потому что это был пирог миссис Прайс. Он никогда не хвалил ничью стряпню. — Мисс Харроу посмотрела на удаляющийся экипаж с телом. — Сэр Реджинальд Хейл не любил клубнику. У него была на неё аллергия. Не смертельная, но неприятная. Я помню, как десять лет назад он покраснел как рак после чая с клубничным вареньем в доме викария. С тех пор он избегал клубники.
— Но сегодня съел!
— Именно, дорогая. Сегодня съел. — Глаза мисс Харроу сузились. — Значит, он либо забыл о своей аллергии, что маловероятно для человека, который растит в теплице помидоры и ведёт дневник наблюдений за своим здоровьем. Либо ему дали не тот кусок, который он заказывал. Либо…
Она замолчала.
— Либо?
— Либо его убили не ядом. Либо клубника была лишь прикрытием. Либо пирог предназначался тому, у кого нет аллергии, но есть враги. — Мисс Харроу взяла племянницу под руку. — Пойдём, Гвендолин. Мне нужно написать несколько писем.
— Кому?
— Старым друзьям. В Лондон. В химическую лабораторию. — Она усмехнулась в кружевной воротник. — И одному молодому человеку с чемоданом, который спрятал в кармане письмо, которого у него не должно быть.
В доме викария погас свет. Сент-Мэри-Мид погружалось в вечернюю тьму, но мисс Харроу знала: где-то там, среди ухоженных садов и тихих улиц, ходит человек, который сегодня чуть не умер.
Или который сегодня убил не того.
— Самое неприятное в детективах, — сказала она, останавливаясь у своей калитки, — это осознавать, что преступление ещё не закончено.
— Что вы имеете в виду? — спросила Гвендолин.
Мисс Харроу посмотрела на дом Прайсов, где в окне мелькнула женская тень.
— Только то, дорогая, что отравитель промахнулся. А такие люди не успокаиваются после первой неудачи.
Она вошла в дом и заперла за собой дверь.
Ночь только начиналась.
 Глава 5. Слишком безупречное алиби миссис Прайс 
Инспектор Томпсон начал следующий день с того, чего мисс Харроу опасалась больше всего: он решил, что дело просто.
— Миссис Прайс пекла пирог, — объяснял он констеблю Хартли за утренним чаем в полицейском участке. — Миссис Прайс резала пирог. Миссис Прайс подавала его сэру Реджинальду. Если это убийство, то арифметика простая.
— А мотив? — робко спросил Хартли. — Зачем почтенной даме убивать старого холостяка?
— Всегда есть мотив. Долги. Сплетни. Ссора по поводу границы участка. — Томпсон махнул рукой. — Я разберусь.
  
Мисс Харроу, которой констебль Хартли по старой дружбе передал этот разговор слово в слово, только покачала головой за завтраком.
— Бедный инспектор, — сказала она Гвендолин, намазывая джем на тост. — Он ищет преступника там, где его нет. Алиби миссис Прайс слишком безупречно. Именно это меня в нём и тревожит.