Опасная зависимость
Нахождение в Каролинской больнице стало намного легче после обеда сегодняшнего дня. Теперь мой мозг подпитывается не только депрессивными мыслями о том, что все родные бросили меня умирать. Появилась тайна в виде девушки-загадки, которую мне не терпится разгадать. Приятно думать о ком-то, помимо себя и собственного выживания.
Эльза придет на ужин? Она предпримет попытку вновь заговорить со мной при следующей встрече или останется безучастной, будто ничего не было? Что она хотела мне сказать? Просто познакомиться или сообщить о чем-то важном? Чутье нашептывает: «Все неспроста». И я верю. Безоговорочно верю интуиции, не разу не подводившей меня.
Вечером, перед сном, я привела себя в порядок: расчесала волосы и попыталась воспроизвести, как выгляжу. Пару раз в неделю санитары приносили мне зеркало, в их присутствии я мыла голову, расчесывалась и заплеталась. После этого зеркало уносилось и не появлялось в зоне доступности до следующего приема душа. Редко и мельком мне удавалось вспомнить, кто я такая, когда замечала свое отражение в опустошенных тарелках или в коридорах. Почему-то там зеркала не прятали, они не были запрещены.
Может, только в моей палате с номером шесть вводились строгие правила?
Собака на привязи.
Стокгольмская клиника наводила меня своими ограничениями на мысли о том, что я здесь на особом положении. Ни одна больница не будет прятать зеркала. И сегодня мне представился шанс в этом убедиться. Когда я шла с обеда случайно заметила в двух открытых палатах (там проводили уборку) на разных этажах телевизоры, зеркала, телефоны, чтобы связаться с персоналом. Очевидно, отношение ко мне здесь было другим.
Я пришла в комнату и разрыдалась. Тихо. Так, чтобы никто не слышал. Не думала, что остаться одной против всего мира, без родных, без поддержки – это так больно. Я любила утешать себя словами: «Раз это произошло, значит этот опыт мне нужен». Сейчас был неподходящий момент для заумных советов от себя же. Злость завладевала моим телом, отзываясь шумом в каждой клеточке тела. Я негодовала от несправедливости. Я ни за что бы не выбрала переживать то, что проживала. Никогда бы не выбрала одиночество. Никогда бы не выбрала справляться со всем самостоятельно.
В больнице я старалась не задавать вопросов. Молча подмечала, анализировала, возмущалась над логической цепочкой в своей голове, но рот держала на замке, не роняя ни слова. В Швеции у меня не было друзей, а значит никто не даст мне ответы – стоило не забывать.
Каждая моя догадка насчет места, в котором приходилось коротать дни, подтвердилась, когда я услышала глухой стук в дверь. Такой тихий… Сначала показалось, что мне послышалось. Но звук повторился. Врачи и медицинские сестры всегда врывались без стука, не спрашивая о разрешении войти. Значит в гости пришел кто-то другой. Другая.
Я на цыпочках подкралась к двери. Прислушалась. Безмолвие отразилось эхом в моем колотящемся от переживаний сердце. Тишина не остановила меня, я опустила ручку и позволила двери открыться. На пороге стояла та самая девочка с фарфоровой кожей и большими глазами. Эльза что-то держала за спиной правой рукой. Указательный палец левой руки она держала у губ, намекая молчать. Я послушалась ее сделала шаг назад, позволила незнакомке пройти внутрь. Девушка подперла стулом дверь.
— Для безопасности. — Сообщила Эльза, не вызвав во мне ни грамм страха.
Отчего мне очень хотелось ей доверять. Может, от безысходности? Одиноким людям ведь нечего терять. А с Эльзой у меня появлялся шанс на что-то хорошее. Плохое не пугало меня, не страшно, если девчонка чокнется и сделает со мной что-то. Хуже, если я не доверюсь ей, упущу шанс на дружбу или минимум приятное тесное общение. Мне больше не хотелось быть одной. Хотелось знать, что в чужой стране у меня есть человек, которому небезразлична я и моя жизнь.
— Я Эльза. — Представляется девушка с моего позволения усаживаясь в блеклое кресло у входа. — Твоей комнате не хватает красок.
— Алика. — Мы произносим имена, будто нуждаемся в представлении друг друга, хотя на деле это не так. Пытаемся замаскировать нашу неловкость при первом общении. — Это больница, а не феерия красок. — Стараюсь говорить бодрее, веселее, выходит скупо, строго и немного грубо. Я разучилась по-человечески общаться с людьми.
— Эльза Моретти. Мой отец – итальянский мафиози, упекший меня в клинику за плохое поведение.
— Сбегала из дома? Нарушала закон «быть дома не позднее десяти»?
— Трахалась с двумя его противниками. Один засаживал мне, другой заставлял поглубже вбирать в рот его член. — Я багровею от подробностей, представляя картину происходящего. Эльза сумасшедшая! — Моретти застал нас и сослал меня лечить голову. Придурок! Терпеть не могу свою семейку!
Что ж, у нас больше общего, чем я ожидала. Девушку насильно закрыли в больнице Швеции, она также, как и я, ненавидит своих предков. Может, это судьба встретиться нам здесь?
— Ты… Ты любила обоих мужчин, с которыми спала?
— Разовая акция. Хотела насолить отцу, подобрала время, когда он должен вернуться и соблазнила его врагов. Реакция была нечто. С большой радостью повторила бы, только бы еще раз посмотреть на лицо Моретти.
— Что с теми мужчинами?
— С вероятностью 99,9% отец их казнил. На месте противников я бы предпочла смерть, чем истязания от отца.
По описанию, отец Эльзы – страшный человек. Если ее использует физические методы наказания, мой не брезгует уничтожать морально. Хеймсон и Моретти подружились бы.
— Какими судьбами здесь ты?
Стоит Эльзе заговорить о моем прошлом, накатывают слезы. Ненавижу себя за эту реакцию, когда думаю о том, что было до Швеции.
— М… Я не помню.
— Провалы в памяти? — Улыбается она. Мне же не до шуток. Я действительно не помню многих подробностей.
Моретти хлопает глазами, прикусывает губу, стирая улыбку с лица. До нее доходит – я не шучу.
Прошлое, прошлое… Что я помню?
У Алекса был заезд, мы проиграли в схватке с судьбой, попали в аварию – машину крутило на 360 градусов. Жуткий запах приближающейся смерти проникал в ноздри и вызывал страх. Я не боялась разбиться, распрощаться с телом, меня тревожила потеря Карраса. Опасение воплотилось, стало явью, я потеряла парня, которого считала своей первой и последней любовью.
— Ты что-то вспомнила? — Едва слышный вопрос зарождает рой неприятных мурашек.
Я одновременно хочу все вспомнить и боюсь узнать правду о произошедшем.
— В ту ночь в Нью-Йорке я была не одна. Со мной был мой молодой человек, он участвовал в нелегальном заезде. — В горле образуется дерущий ком. Из-за него становится труднее говорить. — Мы попали в аварию, я отключилась. — Дальше непроглядная тьма. Не могу вспомнить. Кусок жизни оборван, на его месте черная дыра.
Девушка поднимается с кресла и подходит к окну. Снежинки медленно кружат в воздухе, напоминая о том, сколько времени я провела в чертовой клинике! Также медленно скоро и я начну сходить с ума.
— Давно ты здесь?
— Не помню.
— Когда тебя выпустят?
— Мои вопросы персонал высокомерно игнорирует.
— Как и мои. Мы бы с тобой подружились.
Я с неверием смотрю на Эльзу. Оторва и пай-девочка лучшие подружки? Большей ерунды в жизни не слышала!
Но в условиях изоляции я и не в то поверю.
— Подружились бы. Поверь. Я сама начала сходить с ума в больнице, поэтому и напросилась помощницей по кухне. Папа помог, дал добро.
Теперь понятно, как обычная пациентка лечебницы пополнила ряды персонала. Отец Эльзы хотя бы на связи с ней, пока мои забыли о существовании их старшей дочери. Предатели!
Эльза подходит ко мне и берет за руку. Огоньки в ее глазах больше не горят, серьезность их тушит.
— Я пришла не просто так. У меня есть для тебя…
Дверь в замедленной съемке распахивается перед нами.
— Новость. — Проглатывая ком в горле, заканчивает Моретти, глядя в глаза появившейся на пороге мед. сестре.