Все. что могли
«Ах ты, женушка… занозистая. Что тебе ответить?» — подумал Ильин.
Ничего кроме того, о чем взахлеб кричали газеты в сентябре тридцать девятого года и как объяснялось вступление Красной Армии в пределы Западной Украины и Западной Белоруссии в приказах, он не знал. Однажды о том же завел разговор с начальником пограничного отряда. Тот побурчал, дескать, все-то тебе до тонкости выложи да открой. Может, мне нарком иностранных дел о том докладывал? Нет, едрена корень, со мной он не беседовал. Что мне ведомо, скажу, если ты такой дотошный.
— Земли эти нашими были когда-то. Российскому государству принадлежали, — заговорил он вдруг сердито и напористо. — Они Польше отошли по Рижскому договору в двадцать первом году. Чай, грамотный. В училище должны были тебя просветить, когда на границу отправляли. В двадцатом году мы с Польшей схватились, до Варшавы было дошли. Ну, дальше неудачи начались, ничего у нас там не получилось.
Смело объяснялся с ним начальник отряда. Так открыто не объясняла наша история ту войну с Польшей. Стало быть, потому и в училище его не просветили.
— Понятно, не получилось, из Польши убрались. А эти земли почему отдали, если они наши? — допытывался Ильин.
— Дипломатия, едрена корень, дело тонкое. Кто кого объегорит. Опять же, силенки наши в ту пору на исходе были. Гражданская война вконец нас измотала. Пришлось уступить, лишь бы войну прихлопнуть, — подполковник поразмышлял минуту, добавил: — В общем, оттяпали у нас этот край. Договорились тогда уважать друг друга, не вмешиваться во внутренние дела соседей, все права жизни предоставить русским и украинцам на той стороне, полякам у. нас. Население-то за многие годы перемешалось.
«Верно сказано, соседи не должны драться, — снова подумал Ильин. — В мире жить — самое милое дело».
— А то, что мы теперь сюда пришли, правильно, — продолжал начальник отряда. — Нашими были земли, к нам и вернулись. На вполне законных основаниях. Тем более, что Польша всех условий договора не выполнила, наше население там притеснялось. Когда немцы ее оккупировали, разве мы могли допустить, чтобы они подмяли под себя и эти земли? Вот так понимай этот вопрос, Андрей Максимович.
Подполковник еще подумал немного, неожиданно подморгнул Ильину по-приятельски.
— Ты-то, едрена корень, в выигрыше, — уже весело продолжал он. — Вон какой особняк отхватил под свою комендатуру. Кум королю, сват министру. У меня в отряде такая роскошь и не снилась. Кое-кто поговаривает, мол, надо выжить отсюда Ильина и разместить здесь отряд, — глянул хитровато на коменданта, кивнул: — Не хмурься, это только разговоры. Так что царствуй тут.
Потом, когда они выехали на заставу, а после вышли на границу, Ильин, словно и не было перерыва в разговоре, опять спросил.
— Почему мы остановились именно на этой линии, — провел он рукой, показывая на проходящую по опушке рощи границу. — Немцы встали тут, как споткнулись, мы подошли к ним, вроде раскланялись: «Здрасьте вам!» Что они, шибко добрые, допустили нас сюда? Надо думать, для них это тоже лакомый кусок. Выходит, мы с немцами договорились? На мой взгляд, надо бы их оттеснить. Пусть убираются к себе, в Германию. Почему бы нам не помочь Польше освободиться?
На это подполковник ничего не ответил, посерьезнел, прищурился, в щелочках глаз появился стальной блеск. Он покачал головой, погрозил пальцем. Понимай так — не нашего ума дело.
Ильин уловил, дальнейшего разговора не получится, подполковник и сам того, о чем он допытывался, не знает. Тот осуждающе покачал головой, спросил:
— Воевать, что ли, с ними захотел? Вот скажу комиссару, пусть он тебе мозги как следует прополощет.
Но комиссар на эту тему с Ильиным не беседовал. Наверное, за сумятицей дел начальник отряда ничего комиссару не сказал или посчитал, что коменданту довольно и того, что он сам ему выложил.
Не пересказывать же все это Наденьке, поэтому на вопрос ее ответил короче и проще:
— Народ здесь разный, сама в этом разобралась. Одни живут побогаче, другие победнее. Не так, как в наших колхозах. Там у нас все равны, одинаковы, под одну гребенку причесаны. Думаю, здешние крестьяне побаиваются, что их тоже в колхозы потянут. А они не хотят, я со многими селянами на этот счет толковал. Как они рассуждают? Пусть у иного мужика всего клочок земли, да свой. И он на нем — хозяин. В душе-то вздрагивает, а не лишат ли его права «хозяйнуваты»?
— Понимаю, Андрюша, — кивнула Надя, перекинувшись мыслями в родную деревеньку Дубовку Воронежской области, к отцу и матери своим. Больше десятка лет они в колхозе, а как была у них глинобитная хатенка, та же и теперь стоит. У матери от работы на колхозном скотном дворе руки в жестких мозолях, синие вены на них вздулись от напряжения. А хлебушка, что на трудодни достается, не всегда до весны хватает…
Ильин, видя ее задумчивость, решил, что она недовольна его ответом, пересказал разговор с начальником отряда. Надя повела плечами, мол, ясно ей это. Ильин снова вспомнил торговца. Надо было купить у него украшения. Славный подарок получился бы Наденьке. Ну, какое отношение тот продавец имеет к тому, что здесь кое-кто озлобился против нас и ждет не дождется возврата старой жизни. О том, что нас тут в любой момент могут укусить, ему надо помнить постоянно. Надю предупредил, чтобы она Машеньку со двора не пускала и сама поостереглась. Надя опять кивнула.
Он остался доволен, что жена не стала спрашивать, кого и почему ей надо остерегаться. Ничего определенного сказать он ей не мог. Подозрения — еще не основания для немедленных действий.
С первого дня совместной с Надей жизни на границе, а началась она на заставе в Закавказье, Ильин убедился, что жена близко к сердцу приняла его служебные дела и заботы, вместе с ним разделяла их. Он научил ее стрелять из пистолета и пулемета, скакать на коне, набивать патронные ленты и снаряжать диски, обращаться с биноклем и полевым телефоном.
— Сварить обед на всю заставу ты можешь, перевязать раненого умеешь. Солдатская сноровка тоже пригодится, — подзадоривал он, наблюдая за ней, на стрелковой тренировке.
Но ее не требовалось подзадоривать, по-иному своей роли на заставе Надя и не представляла. Тут каждый жнец и на дуде игрец. Научилась с полуслова, с полунамека улавливать изменения обстановки на границе. Видимо, почувствовала что-то и сейчас.
По пути в комендатуру Ильин размышлял над тем, что, очевидно, сам пан Леопольд Богаец искал к нему подходы. Иначе зачем было подсылать торговца сувенирами? Да еще и предлагать их по дешевке, почти даром. Но с какой целью он ищет подходы?
Начальнику штаба комендант приказал усилить охрану военного городка, на ночь выставлять часового и к дому, где жили семьи.
«Разберемся, пан Богаец, почему именно ко мне вы проявляете пристальный интерес», — подумал он.
До обеда Ильины успели помыть шерсть. Машенька крутилась тут же. Они отстранили маму от стирального корыта, строго следили, чтобы не поднимала тяжестей. Надя раскусила их сговор и с доброй улыбкой наблюдала, как папа с дочкой наперегонки бегали к пруду за водой, на берегу исхитрялись обрызгать друг друга.
Теплый летний день, плывущий над рощей запах липового цвета, радость общения с семьей, ставшая редкой в последнее время, как бы отдалили Ильина от утреннего происшествия, от тревожной жизни границы. Он целиком ушел в домашние хлопоты — впервые за месяц позволил себе такой отдых, — они казались ему в эти минуты важными. Он как мальчишка, которому мать, уходя, строго-настрого наказала что-то сделать по дому, на время становился тут полновластным хозяином и упивался простым человеческим чувством.
Они расстелили на веранде шерсть для просушки. Вскоре потянул ветерок, набежала тучка. Зашуршал по листве, застучал по черепичной крыше дождик. Надя под мягкий звон струек улыбнулась:
— Есть поверье: если дождь застает жену за стиркой, это означает, что муж разлюбил ее.
На полном серьезе Ильин отозвался, что здесь такой случай не подходит. Стирала не жена, а муж.