Все. что могли
Вечером, потягивая кофе с ликером, господин Стронге беседовал с Леопольдом. Благосклонно еще раз выслушал слова признательности отца и сына и, приняв суровый начальственный вид, деловито сказал:
— Ну, теперь дела служебные, обер-лейтенант.
Извинившись, отец деликатно удалился.
— Мы здесь безраздельные хозяева, — продолжая начатый за обедом разговор, изрек господин Стронге, — у нас достаточно сил для наведения нового порядка. Нашего, немецкого порядка. Но нам нужно создавать и местную полицию. У меня есть данные о том, что многие люди здесь хотят с нами сотрудничать. Поддержание с ними контактов будет одной из ваших обязанностей.
Все это он говорил важно, как непреклонную истину, подчеркивая собственную значительность в государственных делах. Помолчал и заговорил о первом задании Богайца, от успешного выполнения которого во многом будет зависеть его дальнейшая служебная карьера.
— Необходимо взять с собой команду солдат и реквизировать у местного населения пятьдесят голов крупного рогатого скота. Породистого, обер-лейтенант, — с нажимом добавил Стронге. — Для моей личной фермы. Вы понимаете, что, если будут богатыми наши фермы, ваша, естественно, тоже, будет сильным и хозяйство рейха.
— Яволь, — поддакивал Богаец, хотя и ждал для себя другого задания.
Но делать нечего. Надо подчиняться с видимой охотой и желанием и действовать по русской пословице: назвался груздем, полезай в кузов.
— К ним подобрать десять рабочих-мужчин покрепче и столько же работниц-женщин, — без тени сомнения, что все будет выполнено, уже жестко приказал Стронге, и вдруг позволил себе сострить: — Скоты будут ухаживать за скотами.
При этом брезгливая улыбка скользнула по его самодовольной физиономии.
О задании Леопольд рассказал отцу.
— Лео, наши с тобой фермы, как намекнул господин Стронге, тоже должны быть богатыми, — выслушав, заявил отец. — Поэтому проведи «операцию» где-нибудь подальше от имения. А вообще, я хотел бы тебе несколько иной службы, почище. Господин Стронге мог бы…
— Ах, отец, как вы не понимаете… мне дают власть. Для меня не важно, какая она: военная, полицейская, гражданская, — чем дальше говорил Богаец, тем больше распалялся, от взгляда его повеяло холодом. — Важно, что я могу повелевать людьми, приказывать им, миловать или карать. Вот вы сказали, службу бы мне почище. На войне нет такой.
— Откуда тебе знать об этом? До меня дошло, что ты сжег в сарае женщин и детей.
Не отрицая того, о чем сказал отец, Леопольд в запальчивости крикнул:
— Вам одновременно не донесли, что командирша улизнула от меня? Вместе с нею исчезли и сведения о нашем имуществе.
Отец спокойно возразил:
— Господин Стронге едет наместником фюрера в губернский город. С его помощью…
— Как я понимаю, будет лучше, — неделикатно перебил Леопольд, — если господин Стронге не узнает о нашем антиквариате. Иначе оно может тоже перекочевать в его «личное хозяйство». Это не какие-то там полсотни коров.
Отец промолчал, видимо, согласился с ним.
И вот он ехал на операцию. Напрасно отец произнес это слово с пренебрежением. Он скоро поймет свое заблуждение.
Впереди, возле солдата-шофера, сидел Микола Яровой. Он теперь постоянно рядом с Богайцом, преданный его слуга и телохранитель. Микола предложил поехать в соседнюю волость в племенное хозяйство, где не одна сотня голов породистого скота, и сам показывал туда дорогу. Впрочем, так было до недавнего времени, что там сейчас, сказать трудно. Положение могло измениться в любой час. Таких, как господин Стронге, в немецкой армии немало.
Действительно. Богайца опередили. Скота осталось совсем мало, и он даже заподозрил, что жители угнали его в лес, упрятали. Окружив солдатами поселок, он едва наскреб полсотни коров для фермы господина Стронге. Для своей придется брать в другом месте.
— Пошукаемо, пан Богаец, не извольте беспокоиться, — заверил его Микола.
С людьми оказалось еще сложнее: никто не хотел уходить из своего села. Никаким уговорам и обещаниям они не верили. Поднялся гвалт, понеслись проклятия, раздался плач. Щуплый лохматый мужичонка выскочил из хаты с ружьем, выпалил в солдата и уложил наповал. В Богайца бросили камень, набили шишку на затылке. Камень не пуля, но из рассеченной кожи пошла кровь, и он взъярился. Развернул солдат шеренгой, двинул их вдоль улицы. Стреляя из автоматов по окнам хат, солдаты насильно взяли нужное число человек.
— За убийство немецкого солдата вас всех надо расстрелять, — объявил он задержанным. — Но я этого не сделаю. Вы отгоните коров, куда мы скажем, и вернетесь домой. Виновник один расплатится за свое злодеяние. Чтоб другим неповадно было.
Он взмахнул рукой. Солдаты пристрелили селянина, хату его подожгли.
По дороге на станцию Богаец думал о том, что отец, наверное, прав. Мог бы господин Стронге подобрать ему службу получше. Ведь по чистой случайности ружье оказалось направленным не в него. Потирая ушибленный затылок, он мстительно обещал: крестьяне еще пожалеют, что подняли руку на него, им долго будет отрыгаться этот случай.
На станции их ожидал господин Стронге. От доклада об убитом солдате он отмахнулся. О собственной травме Богаец говорить не решился. Когда скот развели по специально подготовленным вагонам, туда же загнали и людей. Поезд тронулся. Стронге похлопал Богайца по плечу, милостиво обронил:
— Чистая работа, обер-лейтенант.
Пошатнувшееся было настроение Богайца поправилось. Оказывается, и эта «работа» может быть чистой.
20
Обласканная сердечным вниманием приютивших ее людей, Надя постепенно приходила в себя. Но каждую ночь в ее сон вторгались кошмары незабываемого, исковеркавшего всю жизнь дня. Она садилась на постели, зябко куталась в одеяло. Услышав вздохи, входила хозяйка, присаживалась рядом, гладила, как девочку по голове, приговаривала: «Даст Бог, милая, все у тебя будет хорошо, все встанет на свои места. Сейчас ты поспи, тебе и полегчает».
Надя ложилась, но легче не становилось. Утром, умываясь, с недоумением глядела на свои неожиданно побелевшие виски, будто осыпанные инеем. Но ни отряхнуть, ни растопить, ни смыть этот иней.
Часто виделось, что в квартиру ломятся бандиты. Сотрясаются окна и двери, весь дом стонет под их тяжелыми ударами.
Однажды Надя проснулась среди ночи. На улице грохотало, земля вздрагивала от взрывов, и маленький домик встряхивало. В шкафу звенела посуда, в сенях упало с лавки пустое ведро и покатилось со звоном. Доносилось завывание моторов, часто, гулко дробили зенитные пулеметы.
— И здесь от его, ирода, спасения нет, — в комнату вбежала хозяйка, поправляя накинутую на плечи вязаную жакетку. — Бомбит. Пойдем, укроемся в погребе. Чтоб ему, антихристу, пусто было.
Подхватив на руки сонную Машеньку, она потянула за собой Надю. Однако, еще не добежали до места, бомбежка стихла. В небе удалялся, замирал самолетный гул.
— Пронесло, — сказала хозяйка и устало опустилась на круглый чурбачок. Посидев минутку, спросила: — Пойдем досыпать? Да разве заснешь теперь?
Утром пришел Петр Матвеевич. Голова его была забинтована, сквозь повязку проступало пятно. Хозяйка запричитала.
— Не реви, мать, не размокай. Обошлось, живой я, — ласково, стесняясь посторонних, чуть приобнял жену, легонько похлопал по спине. — Осколком шваркнуло. Кожу порвало, вот и кровянит.
Сели завтракать. Хозяйка накладывала на тарелки Нади и Машеньки яичницу-глазунью, наливала в кружки теплое молоко, восторгалась девочкой: пригожая да ладненькая.
Возбужденный недавним вражеским налетом, Петр Матвеевич рассказывал:
— По всему городу рвались бомбы. Немцы больше по станции метили. Какой-то гад фонарем сигналил самолетам. Изловили его. Военные-то, слышь-ко, сообразили. С фонарем на пустырь ушли. На тот, что за нашей улицей. Немцы и давай молотить по пустому месту.
— Не ты ли с фонарем-то бегал?
— Помоложе меня есть кому бегать, — отмахнулся он и перевел разговор на другое. — Надя, в десять часов будет поезд до Харькова. Билет я вам выправил, поезжайте. Видите, как у нас стало. Получается, из огня да в полымя. Мать, собери им харчей на дорогу, одежонку какую-нито. На вокзал приходите, я посажу вас. От Харькова до Воронежа рукой подать.