Все. что могли
— В кого же ты такой упрямый уродился? — с улыбкой спросила Надя.
— Не упрямый, а упорный, настойчивый, — поправил Ильин. Он взял сына. — Будем считать, того и другого — поровну от папы и мамы. Растет мужчиной, гордись, мать.
Сын обхватил маму за шею, глазенки его лучились.
Новый год встречали по-семейному. Был только Василий Горошкин. Он принес зайца, сам быстро разделал его.
Когда часы пробили двенадцать, они поздравили друг друга с Новым годом, выпили.
Говорили в этот вечер о многом. Вспоминали прежние времена, как в Рождество пацанами и девчонками бегали по дворам, «славили Христа». Перескакивали на отрядные дела, радовались, что к Новому году кое-что для пограничников сделали. Ни одна застава больше не жила в палатках. Все под крышей, в тепле.
— То-то, гляжу я, ты повеселел в последнее время, — улыбнулась Надя, одарила мужа лучистым взглядом. Она и сама, наблюдая за мужем, понимала, что служба у него идет на лад, пограничный отряд все прочнее врастает в жизнь района, обстановка тут мало-помалу стабилизируется. На подмогу Андрею приехал Вася Горошкин, с которым очень многое связывало в жизни их обоих. Она глянула на Горошкина и вдруг словно бы наяву восстановила неожиданную встречу с ним в Сталинграде, после которой мир для нее обновился, заиграл светлыми, радостными красками. Она встретилась с мужем, снова обрела счастье. Так и стоял Вася перед ее мысленным взором на крутом волжском берегу, в полушубке, шапке набекрень. Она улыбку свою подарила и Горошкину, поправила седые пряди на висках, с трудом выходя из давнего своего состояния встречи на Волге, продолжала: — Спокойней на душе у начальника отряда, если его пограничники обустроены. Ведь застава для них — дом родной. Тут им все: отчий порог, теплый очаг, питание и отдых. Да еще если и командир у них толковый, может сойти за папу и маму, хорошее настроение у бойца — он заметит, поддержит: горькая минута придет — ободрит, добрым разговором душу облегчит.
— Молодец, Наденька. Не устаю повторять, пограничница ты у меня настоящая, обстановку в отряде знаешь, все понимаешь, — Ильин взял жену за руку, поцеловал. — С хорошей женой легче служится.
— Ну, не захваливай, не велики мои заслуги, особенно в делах погранотряда, — зарделась Надя. — А заставу, чем живет она и дышит, благодаря тебе же, разузнала неплохо.
Снова в рюмках заискрилось вино. Горошкин приподнял свою, посмотрел на свет. Напиток был добрый, старого разлива, может быть, еще довоенного. Сквозь цветное стекло играл и золотился. Сам же Василий и раздобыл по случаю бутылочку молдавского марочного.
— Надежда Михайловна, застава не только дом для пограничника, — поддержал он женщину. — Для селян, что в ближних хуторах да селах проживают, она тоже много значит. Они уверенней, спокойней себя чувствуют, когда прикордонники рядом. Случай один расскажу-поведаю. Помню, еще до войны дело было, ночью ветром над нашей заставой древко у флага поломало. Пока я утром подыскивал подходящую жердинку, обстругал ее, пошлифовал, лаком покрыл, час-другой прошел. Вижу, семенят-шлепают двое дедов знакомых, сивые бороды на бегу разлетаются-лохматятся. «Дэ стяг, Васильке?» — подступают ко мне, а глаза из-под лохматых бровей смотрят испуганно-недоверчиво. Объяснил им, что случилось. «А мы, було, злякались. Чи яка беда, чи ще шо з нашим кордоном», — наперебой заторопились старики. Я при них поднял флаг, установил. Они уходили и все оглядывались, глядели, как на ветру радяньский флаг развевался.
— Самую звонкую струнку тронул, Вася, — подхватил Ильин, снова наполняя рюмки. Сцепил ладони в замок, потряс руками. — Когда у нас вот так… мы и жители в крепкой спайке, когда они нас поддерживают, в службе помогают, к пограничникам относятся как к своей самой близкой родне.
Горошкин покивал, подумал немного, неожиданно спросил:
— Война кончится, а как с границей будет?
— А что… мы встали на ней прочно. Надеюсь, охраняем правильно и надежно. Тебя что-нибудь смущает?
— Наша армия на территории Польши. Пройдет ее и дальше двинет, — Горошкин будто спрашивал и вроде что-то утверждал. — Мы на фронте только и мечтали — вот дойдем до Берлина…
— К чему клонишь?
— Может, и границы наши продвинутся вперед?
Ильин отрицательно покачал головой.
— Нет, Вася, ты не туда гнешь. Мы не захватчики. В Германию мы войдем не потому, что хотим захватить чью-то территорию. Мы придем туда, чтобы покарать фашизм, поджигателей войны. Их надо выставить перед всем миром, чтобы другим, кто еще попытается подобное затеять, неповадно было.
— Пожалуй, я глупость сморозил, — смущенно проговорил Горошкин, встал навстречу Наде, принял у нее самовар.
Пока Надя заваривала чай, нарезала испеченный к Новому году торт, Ильин говорил о том, как он понимал устройство границ после войны. «Конечно, предположительно, — предупредил он. — Польше вернут ее самостоятельность. С нею у нас установятся новые, не такие, как раньше отношения. В целом границы должны стать справедливыми, иначе за что же кровь проливали. Хочу, чтобы пограничники стран-соседей взаимно помогали друг другу в службе. Даже при самом справедливом устройстве границ контрабандисты не переведутся. Совместными усилиями легче станет ловить любителей легкой наживы».
— Размечтался, — Надя подошла к мужу, ласково взъерошила волосы и любовно погладила. — Война еще вовсю гремит. У нас в приграничье неспокойно, банды по лесам прячутся. Господин Богаец где-то злобу точит. Стрельба повсюду, а ты сказочные замки строишь.
— Без мечты, Надюша, нельзя, — возразил он, придвигая к себе тарелочку с тортом. — Пока война, поможем фронту своей службой.
Они еще долго сидели, о многом переговорили. Новогодняя ночь выдалась на удивление спокойной. Ни один телефонный звонок не потревожил начальника пограничного отряда. Казалось, каждый из них троих за эту ночь заново прошел свой путь, начиная с двадцать второго июня сорок первого года до этой тихой и очень желанной в своем проявлении новогодней ночи.
В самом главном они были единодушны: скорее бы кончилась эта проклятая война. Где бы она ни шла, везде уносит все новые и новые жизни. Всем одинаково и генералам, и бойцам очень хочется своими глазами увидеть миг победы, пожить в мире, ложиться и просыпаться не под грохот пушек, а под щебет птиц или спокойный, призывный заводской гудок. Сходились в том, что недолго войне греметь, пить кровь людскую. В наступившем сорок пятом она непременно кончится.
Утром Ильин как всегда заторопился в пограничный отряд.
По дороге вновь задумался, почему сорвались две последние операции? Казалось, разведка получила выверенные данные о бандитских базах, действия пограничников были точно рассчитаны. Но оба раза они пришли на пустые места, потом были обстреляны, понесли потери.
Горошин обозлен, сконфужен. Жалко на него глядеть — почернел весь. Высказал предположение, не иначе, дескать, как из отряда утекает оперативная информация. Согласиться с этим нелегко, но и отрицать нелепо. Каким-то образом замыслы, разработанные в погранотряде, становятся известны противнику. Куда хуже-то?
Не все плохо, конечно. Вон связисты отличились. Отбили у бандитов двух захваченных линейщиков. Взяли пленного. К сожалению, не довели, был ранен и по дороге скончался. Но все равно молодцы. Особенно лихо действовал начальник связи капитан Гуменюк.
К связистам и направился Ильин в первый день нового года.
* * *С утра стоял небольшой морозец, было тихо, невесомо кружились в воздухе снежинки. Надя проводила Ильина на службу, погуляла с сыном, покормила его и уложила спать. Только начала выкраивать ему штанишки из поношенной отцовской гимнастерки, — купить-то детской одежонки негде, — как услышала крик на улице. Вышла на крыльцо. Под окнами сновала девчушка лет десяти.
— Ой, где тут живет тетечка-ликорь? — причитала она, размазывая слезы по щекам.
— Что случилось? — спросила Надя.
— Та пацан наш, мий братко, вбився. Свалывся з сараю.