Знак Огня 2 (СИ)

Довольный Тимофеич покряхтывал рядом, Амба же дрых в большой комнате, дрых так, как будто мир спасал, в общем, всё у нас было хорошо, ещё б только заставить себя встать и пойти работать, и вообще отлично будет.
— Долгонько что-то они, — наконец отмер я и кивнул в сторону подвала.
— Так ведь в первый класс пошли вчера, — развёл руками старшина, как будто и не сильно одобряя такую тягу к знаниям, — а всего, Никанор сказывал, их будет ровно десять, но вполне может быть, что и со одиннадцатым! Полная школьная программа! По всем ведь дачам вчера учебники ему дособирали! А есть же ещё и тайные знания, с теми тоже непросто!
  
— Ого! — и я почему-то несколько раз тухло икнул, — а Федька как?
— Федька радуется! — уверил меня Тимофеич, — Федька молодец! Федька у нас умница!
— У меня как-то однокурсник один на сессии с ума сошёл, — некстати вспомнил я, — не до конца, правда, быстро очухался, но больше он днями и ночами напролёт не зубрил, на весь семестр получение знаний стал размазывать, как дуракам и положено.
— Да? — насторожился Тимофеич, — последить за ними, думаешь?
— Лишним не будет, — кивнул ему я, — столько всего сразу, да в неокрепшую психику… И второй ведь только-только из многолетнего запоя вышел. Последи, в общем. Если начнёт кто заговариваться, дай знать, устроим им каникулы.
— Хорошо, — кивнул Тимофеич, и мы замолчали снова.
Мне становилось всё легче и легче, на свежем воздухе-то, да под чай с лимоном, и я с большим сомнением в своих силах поклялся себе же, что больше таких подвигов устраивать не буду, и пусть Амба смотрит на меня как хочет.
Ведь вчера, по его мнению, я поступил абсолютно правильно: сначала съел всё, до чего смог дотянуться, а потом обожравшимся хомяком пополз в своё логово, отсыпаться, вот это, как искренне считал Амба, и есть настоящая жизнь, а потому он очень удивился, когда я начал с утра не то, что по этому поводу страдать, а и вообще проснулся.
— Я вот чего думаю, — дышалось мне всё легче и легче, всё же этот дом — моё место силы, и приходил в себя я довольно быстро, — как же так с тётей Зиной получилось, что прорвалась она сюда через все заслоны, почему меня не предупредили?
— Так ведь ты сам там был, — строго посмотрел на меня Тимофеич, — так что не надо, с больной головы да на здоровую-то. И потом, тут таких тоже хватает, на каждой линии есть.
— Прямо таких? — удивился я, — а почему я тогда их не чувствую?
— Ну, не прямо вот чтобы, — честно ответил старшина, — те-то, мамаша с сыном, те были из ряда вон, но и у нас такие есть, что мужики, что бабы. Только они, как бы тебе сказать, отличаются всё же сильно. Эти-то, вчерашние, они жизнь свою по злобе живут, и получается у них, и оттого уверены они в своём пути неправедном как в единственно верном. А наши, наши-то, они, как бы тебе снова сказать, из жизнью обделённых, что ли. Тут ведь, коренных в расчёт не брать ежели и говорить честно, место для тех, кого на обочину жизни выкинуло, для тех, от кого удача отвернулась и тоже сюда выбросила, доживать просто. И есть из них те, кто смирились, кто и тут человеком остался, а есть и другие, кому прежнее богатство спать спокойно не даёт, кто обиды свои холит и лелеет, вот и злобствуют они, вот и раздражаются, и потому на гадости ближнему своему всегда готовы.
— Довольно путано, — кивнул я старшине, — вчера ты подоходчивее объяснял. Но, в целом, понятно.
— Живёт, к примеру, на седьмой линии полицейский бывший, — продолжил Тимофеич, — но до пенсии не дотянул, свои же и посадили. А пока сидел, без всего остался, с одним домом этим, будь он неладен! Ну неужели же не мог в другом месте купить! Или вот, двенадцатая линия, там бабка проживает, ох и лютая же бабка! У неё на душе прямо розы распускаются, когда другим плохо! И нет у них домовых, не хочет никто к ним идти, даже пустодомки, на всё обычно согласные, вот и сидят они в сырости и затхлости, и оттого злобствуют всё сильнее, и всё сильнее на жизнь обижаются, и нет для них впереди просвета!
— М-да, — задумался я, — дела-а. Но тут я пока, честно тебе скажу, не знаю, что и делать.
— А объяснить! — пристукнул кулачком по ступеньке Тимофеич, — что там дальше, в тайгу и по притокам речным, другие посёлки есть! По сравнению с которыми этот — прямо-таки стольный град! Ну не ценят люди того, что имеют! Вот и пусть не имеют себе впредь, раз такое у них желание, только чтобы подальше отсюда!
— Ого! — я видел, что старшина искренне обижен на тех, кто не разделяет его любви к этим дачам, кто считает их отхожим местом жизни, а потому не питает к ним никакого сочувствия. — Ну, не знаю. Ещё я только бабок не переселял, ага. Да и в тех посёлках тоже люди живут, хорошо ли будет на них наше дерьмо перекидывать?
— Ты просто не видел, что она творит! — строго наставил на меня палец Тимофеич, — бабка эта! И сколько от неё соседи претерпевают! Да и мент этот бывший — ох и горазд он кляузы писать! Только этим и занимается, только в этом удовольствие и находит! И получается же у него, потому — знает систему!
— Ну, — и я пожал плечами, — везде так. Но ведь хороших-то больше!
— Это да, — согласился со мной Тимофеич и наконец успокоился, — твоя правда, хороших больше, и намного. Ладно, раздухарился я что-то, от вчерашних это побед, наверное, до сих пор же на душе праздник! А как хорошо было бы — всех плохих отсюда вон, да и дело с концом!
— Это слишком лёгкое решение, — в глубине души я был с ним согласен, но виду не подал, потому что как бы мне не пришлось в этом случае сегодня же и отправляться эту самую лютую бабку воевать, ведь не отстанет же, — а потому и не самое правильное. Пусть их пока, чёрт с ними, потом, может быть, и сообразим, что делать, а сейчас не знаю я.
— Ну, разве что, — вздохнул Тимофеич, — ладно, ты на работу-то идёшь? А то ведь и мне пора бы уже, с инспекцией-то!
— Иду! — и я наконец допил свой чай, и поморщился, потому что осталось там уже больше от лимона, чем от чая, но эта кислятина здорово прибавила мне бодрости, — всё, хватит рассиживаться, одиннадцать уже!
И я отправился одеваться в рабочее, и стал грузить тачку кирпичом, и кинул сверху ещё два мешка кладочной смеси, с удовольствием подумав о том, что прежний я ни за что бы столько не упёр, силы бы просто не хватило, зато теперь её столько — хоть в цирке выступай. Медведя настоящего мне, конечно, никогда не побороть, но вот утащить на тачке чуть ли не двести кило груза — это я уже с натугой, но могу.
И я медленно, тяжело ступая ногами и оставляя за собой чёткие следы, выехал за ворота, поставил дом на охрану, да и поехал вниз, по линии. На пути я ещё церемонно раскланялся с Зоей Фёдоровной, попросив её не обижаться на мой отказ остановиться и взять с собой квасу, мол, упадёт тачка, рассыпятся же кирпичи, а больше мне никто, слава богу, до самых ворот Алёны так и не встретился.
— Привет! — зато девушка ждала меня у открытой створки, и одета она была снова в лёгкое платье и босоножки, а не в штаны, кофту и тапочки, как здесь почему-то принято, — а я тебя всё выглядываю! И вот, выглядела же! Успела!
— Привет, — пыхтя с натугой, всё-таки у моего дома тачка казалась мне намного легче, ответил я, — спасибо!
— Чай будешь? — она шла рядом, и улыбалась мне так, что я совершенно непроизвольно разулыбался в ответ, — с крендельками!
— Нет! — и в ответе моём было столько непритворного ужаса, что она засмеялась, — я ведь даже завтракать не стал! Ты вспомни, сколько ты мне вчера скормила! Ещё и крендельки эти откуда-то взялись, когда успела-то?
  
— А встала пораньше и успела! — подмигнула она мне, — просто я печь очень люблю, а тесто, чтобы ты знал — оно живое! Оно на настроение реагирует, а у меня с утра так на душе хорошо было, так хорошо, я весь мир готова была обнять, вот и крендельки получились такие же!
— Может, позже, — с сомнением прислушался к себя, — на обеде, может, но уж никак не раньше!
— Хорошо, — и она атаковала меня с другого бока, — а на обед ты чего хотел бы?