Знак Огня 2 (СИ)

— Ты чего тут? — удивился я, увидев сидящую на кухне вполутьмах молчаливую и замершую Алёну, — меня ждёшь? Или навеселилась уже? Чего пригорюнилась-то?
— Да… — махнула рукой она, — шашлык картофельный делаю. Вот сделаю, и туда пойду. Ты, кстати, умыться не хочешь?
— Чуть позже, — отказался я, — мне ещё кирпичи во двор таскать.
— Да не убегут никуда кирпичи твои, — заверила она меня, начиная шевелиться, — ты лучше со мной посиди немного, помоги с картошкой вот.
  
— Ну… — пожал плечами я и, сняв с себя куртку, стал тщательно мыть руки, — ладно. Не знал, кстати, что из картошки шашлык делают, что за зверь такой невиданный? Обычно же все просто в угли её кидают, да и всё на этом.
— Ну, вот и посмотришь, — и Алёна рьяно взялась за дело, — и попробуешь заодно. Голодным уходить от меня даже не думай, не пущу завтра. Вот, скажу, где ужинал, туда и иди.
В небольшом тазике перед ней лежала груда уже нарезанной на почти одинаковые пятаки картошки, чуть меньше сантиметра толщиной. Отходов, кстати, от такого способа нарезки много осталось, ну да не моё это дело, тем более что у них картошки этой — на три зимы хватит.
Девушка достала соль, аккуратно присолила всё это дело совсем немного меньше, чем надо бы, потом добавила же туда половину пачки сильно размякшего сливочного масла и начала энергично перемешивать, стараясь переженить продукты до самого дна равномерно.
— Бери шампуры, бери бекон, — показала она мне глазами и на лежащие на столе тоненькие металлические шпажки, и на с тарелку с нарезанным салом, причём нарезано оно уже было на аккуратные тоненькие квадратики, размером вполовину меньше, чем картофельные пятаки, — надеваешь на шампур сначала картошку, потом бекон, потом ещё раз, и ещё раз, да плотно чтобы, вот и весь секрет.
— Прикольно, — оценил я, но тут же засомневался, — и что, картошка пропечётся разве?
— А вот чтобы пропеклась, — и Алёна начала быстро набивать свой шампур, — мы её фольгой плотно обернём, и в таком виде на мангал положим, да не поперёк, а повдоль, на угли прямо, и будем переворачивать. Потом, минут через пятнадцать-двадцать, из углей достанем, фольгу очень аккуратно снимем, а то развалится тут же, и положим уже нормально, чтобы подрумянилась.
— Ну, тогда да! — представил я себе всё это дело, — тогда должно получиться!
И дело у нас завертелось, Алёна принимала от меня уже готовые картофельно-беконные колбаски на шпажках, и заворачивала их в фольгу, добавляя в каждый шашлычок ещё по небольшой веточке какого-то приятно пахнущего растения с одного боку, и по щепотке сухой приправы с другого.
— Готово! — с удовольствием сказала она, глядя на поднос с плотно уложенными блестящими цилиндрами, — но один секрет всё же есть! И я тебе сейчас его открою!
И она поставила свой стул совсем рядом со мной, вплотную, а потом полезла куда-то наверх и принялась там что-то доставать, а меня как будто из-за угла и без предупреждения пыльным мешком по голове шарахнули, потому что оказалась она совсем близко, и обдало меня жаром её тела, и вдохнул я запах её кожи, и оказались совсем рядом со мной её голые коленки, и я даже глаза закрыл, потому что — ну невозможно же!
— Держи! — раздался звонкий голос сверху, — чего замер-то?
— Давай, — и я, стараясь дышать ровно, принял от неё сначала одну, а потом вторую, две странные тарелки. Большие, глиняные, тяжеленные, плоские, с очень толстым дном, примерно на два моих пальца, никогда я раньше таких не видел.
— Весь секрет в них, — Алёна слезла со стула и уселась на него снова, забыв отодвинуть, — в этих… как их, название забыла, но грузинское что-то. Картошка — не мясо, остывает быстро, тем более на свежем воздухе, да и бекон тоже, сало застывает, и становится всё дело это не очень приятно есть. А вот если эти тарелки сначала осторожно нагреть, но прям до сильного, на углях, да потом на них эту картошку и выложить, чтобы шипело даже сначала, чтобы жарилось немножко, вот тогда становится куда как лучше! В тарелках этих тепла надолго хватает, и зимой тоже, мы проверяли!
Она рассказывала мне всё это в большом воодушевлении, а я смотрел на неё, на её мало того что красивое, так ещё и очень милое и улыбчивое лицо, на её пышные кучерявые волосы до плеч, и цвет был тот самый, глубокий чёрный с оттенком в тёплую медь, и глаза у неё были карие, совсем слегка миндалевидные, смешливые очень и умные, и вот, я смотрел на всё это, и вроде бы внимательное её слушал, вникая в чужие кулинарные секреты, а сам думал лишь о том, что баннику местному, эксгибиционисту чёртову, или вроде бы вуайеристу, хрен их разберёт, я внушение сделаю или сам, или через Тимофеича, но, наверное, всё же через старшину, чтобы и он проникся тоже, чтобы и ему досталось, чтобы не пялился один попусту в бане на людей и не трепал языком, а второй чтобы больше не слушал все эти поганые россказни.
— Понятно, — наконец через силу отвёл я от неё глаза, — ты так рассказываешь, что уже сейчас вкусно. Но, может, я тебя здесь подожду, чего мне к гостям вашим лезть, я же там никого не знаю. Да и им, наверное, не очень приятно будет незнакомого человека за своим столом видеть. Тем более, пока оно спечётся, я как раз кирпичи и перетаскаю. Ты только хлеба мне ещё принеси, я без хлеба не могу. И попить чего-нибудь есть?
— Да? — отчего-то заметно расстроилась Алёна, и я увидел, что что-то здесь не то, не хочется ей почему-то идти туда, гостей потчевать.
— Ну, — посмотрел я на неё уже повнимательнее, — что опять?
— Да не что опять! — снова вспыхнула она, вскочив с места, а потом усевшись на уже подальше отодвинутый стул, — не что опять! Вот что ты за моду себе взял, чтоопяткать мне! Тогда, на улице, когда ты меня с обувью порванной поймал, потом у дома своего, когда риэлтор приезжала, не очень оно у тебя приятно выходит, знаешь ли! Я тебе не маленькая девочка, понятно?
— Ну, хорошо, — я не стал улыбаться, хотя и очень хотелось, — тогда в чём дело? Обижает тебя там кто-то, что ли?
— Да не обижает, — и как-то уныло погасла она, — было бы кому. Неприятно просто, вот и всё.
— Колись давай, — заговорщицки подмигнул я ей, — мы же соседи! Помогать должны друг другу, мало ли, как жизнь сложится!
— Да бабуля наша, — решившись на что-то, махнула Алёна рукой, — не успокоится всё никак. Вина её, видите ли, гложет, что квартиру потеряла, что живём мы тут из-за неё, и думает она, что одна я из-за этого, а потому всё мою личную жизнь устроить пытается. И есть у неё подруга, точнее дочь её, сама-то подруга померла не так давно. Но работали они обе, мать и дочь, всю жизнь бухгалтерами в крупном дорожном строительстве, а вот сын дочери этой, то есть уже внук подруги, в прокуратуре транспортной. И муж её, вроде бы, тоже, только в обычной, да и на пенсии он уже. А мы ещё раньше жили рядом, в одном доме, только в подъездах разных, и в школу я с этим Николаем вместе ходила, но классы, слава богу, параллельные были.
— Понятно, хоть и очень запутанно, — кивнул я, — семейный подряд, со всех сторон обезопасились, молодцы. И денег куры не клюют, так ведь? А в чём проблема-то?
— Проблема, — и Алёна кивнула куда-то в окно, — вон, во главе стола сидит, орёт уже чего-то. Коля этот, он ведь с детства был на глисту похожий, и по внешности, и по характеру, и ни одна девчонка в школе с ним не водилась. Нет, сейчас-то есть желающие, деньги не пахнут, но тётя Зина, его мама, её ведь не проведёшь. Там акула ещё та, в кулаке держит сыночку-корзиночку, все отношения его обрубает, вот и приходится Коленьке, я сама слышала как хвалился он во дворе, по целых десять тысяч рублей за час элитной любви платить, а не по две, как все остальные нищеброды. А ещё он, скунс этот, любит людей на эмоции вытаскивать, а потом корочку свою достаёт и милицейский наряд вызывает, очень мне тогда было неприятно.
  
— М-да, — усмехнулся я, — столько достоинств в одном человеке, разве ж бывает такое? И что?
— И то! — Алёна тоже усмехнулась, — втемяшилось бабушке моей, что из нас с Коленькой хорошая пара выйдет, а тётя Зина её поддержала! А Коленька-то уж обрадовался, напридумывал себе, он ведь ещё в школе слюни на меня пускал, а я внимания не обращала, и тут наконец-то! Свершилось! Вытащит дуру из нищеты, позволит ей понюхать богатой жизни!