Знак Огня 2 (СИ)

И я сделал так, как он просил, и вот мы замерли друг напротив друга, и сначала не было ничего, мой взгляд его не пробивал, действительно, как в зеркало гляделся, так что мы просто сидели и пялились один на другого, как два дурака, но потом, когда я моргнул, Тимофеич изменился слегка, да почему слегка, здорово он изменился, и изменился так, что захотелось мне тут же дать ему по башке и отпрыгнуть от него подальше, потому что — ну невозможно же! И озноб меня продрал, и ладони вспотели, и холодом по спине повеяло, и в животе то же самое, в общем, всё вместе.
  
— Хе-хе-хе! — закатился дробным смешком Тимофеич, мгновенно становясь самим собой, — это вот этого ты, значит, и боишься? Никогда бы не подумал! Видал я, значит, много чего, но вот такое — в первый раз! Уж до чего потешно-то было, княже!
— Фу-ух, — с большим облегчением выдохнул я, немного всё-таки отодвигаясь от него, — вот ведь чёрт… Привидится же! Как ты это из меня вытащил-то?
— Посмотрел, — начал загибать пальцы Тимофеич, — отразил и усилил, а дальше уж ты сам, а потом снова я, и так по кругу, и снова, и снова, ну ты что, разве не понял ничего?
— Понял, — и меня ещё раз продрал озноб, — дурное дело нехитрое, оказывается.
— Ну, а я чего говорю! — обрадовался Тимофеич, — только ты, княже, этим не злоупотребляй, а если и делаешь, то на полшишечки разве, вот как я сейчас с тобой! Тут ведь впечатлительному человеку и с катушек слететь недолго, вот что я тебе скажу!
— Фу-ух, — снова выдохнул я, ещё раз вздрогнув, — спасибо, научил.
— Пожалуйста, — всё ещё улыбался Тимофеич, — только Никанору ни слова, ладно? Вот начнёт он тебя учить чему-нибудь этакому, так ты прикинься валенком, мол, не знаешь ничего, и хорошо будет! Тем более, он ведь вдруг покажет тебе ещё такое, чего я не знаю, а ты и тому научишься, и этому, и будешь совсем молодец!
— Так и сделаю, зуб даю, — согласился я с ним, а потом в больших сомнениях произнёс, — и всё-таки это не то, Тимофеич. Нет, это хорошо, это полезно, и это первая моя настоящая магия, наверное, но всё равно не то.
— Так какого ж тебе ещё рожна надо? — удивился старшина, — я по-другому и не умею вовсе!
— Катерина Петровна, — напомнил я ему, — я ведь тогда на неё не смотрел, я ведь тогда взгляд в сторону отвёл, хватило же ума. Игумнов тоже ко мне спиной стоял, и страхов моих никто из меня наружу не тащил — а всё равно, ну ты вспомни, вспомни, как оно было!
— А! — хлопнул себя ладонью по лбу Тимофеич, — вот блин! Так ты совсем ничего не понял, что ли? Ведь ты же умеешь!
— Что я должен понять? — устало посмотрел я на него, — что именно? И не умею я ничего абсолютно, пойми ты это. Могу жечь, могу огонь в себя пускать, могу пощёчины кошачьи отвешивать, и на этом мои умения всё. Вот ты со мною — княже, княже, ты со мною, как с понимающим, а со мной как с дураком надо, то есть всё разжевать и в рот положить, понял теперь?
— Понял, — хихикнул Тимофеич, — как не понять! И вот что я теперь скажу — выйдет из тебя толк, княже! Ты ведь сначала делаешь, а потом просишь объяснить, было бы много раз хуже, если б наоборот!
— Комплименты в сторону, — потребовал я, — к делу давай!
— К делу так к делу, — согласился домовой и задумался, а потом осторожно начал меня выспрашивать, — а ты, когда в грузовике этом мусорном ехал, ты силу в себя пускал ли?
— Ну, да, — мне даже напрягаться не пришлось, чтобы вспомнить свои ощущения, — плоховато мне стало, вот я в себя огонь и пустил, а то зла не хватало. Но наружу я ничего не выпускал и не прижигал никого, если ты об этом.
— Об этом, об этом, — утешил меня Тимофеич, — а те двое, что с тобой ехали, они за дорогу вашу недолгую что, сильно переменились ли? Ну, в своём к тебе отношении?
— Да, — в неопределённых сомнениях покачал головой я, — кстати, да. Посматривать странно начали, потом гавкаться со мной не захотели, хоть я и предлагал им ещё раз отношения выяснить, лишь отпустить просили, да и уехали быстро, как будто я запугал их до смерти.
— Ну вот! — обрадовался Тимофеич, — вот! И не как будто, а точно! Пойми, княже, когда маги силу свою к себе призывают, люди это нутром чуют! И это единственное, что из магии им доступно!
— Чушь какая, — ещё больше засомневался я, — ну, призывают, ну, и что? Как это выражается-то? В чём?
— И вовсе это не чушь, — Тимофеич был на диво деликатен, настойчив и пространен в объяснениях, — вот надысь на вторую линию блок-комнату привозили, это гараж бетонный, готовый уже, знаешь такой?
На это я лишь молча кивнул, и старшина продолжил:
— Сначала кран приехал, на участке растопырился, стрелу свою выставил, крюк опустил, потом грузовик большой с блок-комнатой этой к нему задним ходом подъехал, мостился он ещё там долго, разворачиваться-то негде, потом зацепили они гараж этот, приподняли немного, грузовик-то сразу уехал, а вот кран, как на грех, раз — и сломался тут же! Вот ты только представь себе это, только представь!
— Ну, — глянул я на него, — представил. И что?
— И то! — передразнил меня Тимофеич, — и то! Ну, включи фантазию-то, княже! Вот смотри, висит гараж над дорогой, покачивается разве что слегка, и ничего, кроме этого, не мешает людям ходить туда-сюда, а никто и не ходит! Хотя дел у всех много! Стоят, ждут, ругаются, а не ходят! Потому что дураков нету, потому что какой бы ты ни был крутой и деловой, а упадёт тебе гараж на голову — только мокрое место от тебя и останется! И не с кем там ругаться, некому грозить, понимаешь? Ведь не поймёт тебя ни кран, ни стрела, ни верёвка! А крановщику хоть кол на голове теши, он к ругани привычный, и к нему ещё подобраться надо, да и что он может сделать-то?
— А-а, — начало до меня потихоньку доходить, — в этом смысле! Ну, так-то да, так-то очково очень. И не поругаешься, действительно.
— Или вот, — развернулся домовой в сторону реки и ткнул лапкой куда-то вдаль, — вон, дуры эти огромные, которые тросы железные с током на себе держат, видишь их?
— Это опора ЛЭП называется, — поправил его я, — линия электропередач то есть.
Нам и вправду были видны верхушки этих огромных опор, по которым шло сюда из города через Амур электричество, да они тут отовсюду видны, таких-то дур, как выразился Тимофеич, да как не увидеть, до того здоровенные.
— И вот, когда дождь с моросью, — продолжил старшина, — то народ под ними старается не шарахаться, потому мало того, что волосы дыбом сами собой встают, так и искорки малые, кусучие появиться могут, и гудеть оно всё ещё начинает страшно, вот и не бегает там народ даже в ясную погоду, задницей чует опасность неодолимую, безразличную, но однозначно смертельную. Этим опорам, княже, тоже не докажешь ничего и ругаться с ними глупо, и бояться их не зазорно, а наоборот совсем, это ума признак! Вот и с вами, магами, так же!
— А-а! — продолжило доходить до меня, я же говорю, Тимофеич был на диво понятен и убедителен, — эти мусорщики во мне огонь, значит, почуяли, вот оно чего. И цыганва эта раньше тоже, понятно теперь.
— Не огонь, — поправил меня старшина, — но смерть свою в огне, княже. А в Игумнове была смерть во свету, а в Катерине этой, тьфу на неё три раза, Петровне, смерть и тлен, и гнусь, и гадость, и падаль, и разложение. Вот оно нас и пробрало с тобой, княже, уж очень она была сильна в обещаниях-то своих.
— М-да, — хмыкнул я, вспомнив всё это, — то есть, когда я силу свою призываю…
— То становишься, как трансформатор! — помог мне Тимофеич, когда я замялся, не в силах подобрать слова, до того для меня всё это было новым, — если залезть в тебя, то есть в него, смерть быстрая будет, милосердная, ведь не почуешь ничего, а если не залезать, если по уму, то можно пользоваться всеми его благами и удовольствиями — телевизор там смотреть, к примеру, в компьютер играть, в холодильник еду ставить! Хорошо же! Да что там, отлично просто, и как люди раньше без электричества-то жили, не понимаю, как вспомню, так и вздрогну! А вот Катерина Петровна, тьфу на неё три раза снова, это как в выгребную яму с головой ухнуть, даже если и не помрёшь тут же смертью лютой и позорной, то всё равно приятного мало, а ещё и заболеть можно какой-нибудь болезнью неприглядной, дерьма-то нахлебавшись, да и помнить тебе это будут люди до гроба, если, конечно, вылезешь, это уж точно! Ну, теперь-то ты меня понял?