Попаданка в деле, или Ваш любимый доктор

Понимая, что ребёнок сам не родится, а счёт идёт буквально на минуты, они отправили в город за Ойзенбергом. Но не потому, что он великолепный хирург и акушер. А потому, что этот лекарь всегда отдавал предпочтение жизни ребёнка, всегда стремился спасти его, даже если для этого приходилось жертвовать жизнью матери. В этом состояла его жизненная и профессиональная философия.
– А вот нейт Брайтен… – говорила Милли побелевшими губами, и в глазах отражался ужас. – Он говорит, что жизнь матери важнее и убивает детей прямо в утробе… разрывает их стальными когтями и крючьями… – по бледному личику полились слёзы, и Милли крепче обняла спящую дочь.
  
Если бы я не была знакома с акушерством, я бы подумала, что она пересказывает сюжет триллера, но, увы, сказанное до боли напоминало наше земное прошлое.
Поворот плода на ножку практиковался ещё Корнелием Цельсом в первом веке нашей эры, но во времена Средневековья было утрачено, забыто или намеренно уничтожено много ценных знаний и техник.
И так продолжалось ещё долго. Наверное, до конца девятнадцатого века. Такие, как Милли и её дочь, были обречены на смерть. Самое большее, что могли сделать, это разрезать живот и извлечь живого или уже мёртвого ребёнка, чтобы произвести над ним обряд крещения. Тогда ещё не была изобретена безопасная техника кесарева сечения, и мать зачастую погибала от кровопотери или сепсиса.
– Я не хотела, чтобы он растерзал мою крошку. Я готова была умереть сама, поэтому просила позвать нейта Ойзенберга вместо нейта Брайтена.
Эта девочка была готова погибнуть, лишь бы не дать вытащить из неё ребёнка по частям. Ужас.
Вдруг закололо в висках. Вспомнился случай, открывший моё личное врачебное кладбище.
Много лет назад в мою смену поступила женщина, которая хотела родить дома. Но всё пошло не по плану, потому что у неё был клинически узкий таз и крупный плод. Она этого не знала. Её привезли спустя двое суток после излития вод. Головка плода из-за несоответствия размеров «застряла» в малом тазу, ребёнок погиб ещё до приезда в роддом.
Это была ужасная и травмирующая операция. Ещё долго снилось в кошмарах, как я с помощью инструментов пытаюсь извлечь из родовых путей это тельце.
А женщина всё равно умерла от септического шока. Обратись она раньше, всё могло сложиться иначе – так говорил разум. Мы бы успели её прокесарить. Но в глубине души я всё равно винила себя, считая, что сделала недостаточно.
В тот день я поставила два креста.
– Слушай, Милли, у вас что, совсем повитух нормальных не осталось?
– Была в Левилле школа повивальных баб, но закрылась уже давно. Они все разъехались, кто куда. Хороших осталось мало. Говорят, неправильно бабки всё делают, – Милли печально усмехнулась. – И что будущее за этой самой… за кхерургией. А мы всегда считали, что не мужское это дело… ну… роды принимать и женщине туда заглядывать.
А ведь когда в нашем мире начала стремительно развиваться хирургическая наука и врачи мужчины ринулись в акушерство, школы повивальных баб тоже закрывали, а их самих оттесняли прочь от рожениц. В особо запущенных случаях повитух клеймили ведьмами.
Всё просто – боролись с конкуренцией. По крайней мере, так было в Европе. Причём смертность у этих самых «необразованных», не кончавших университетов бабок была куда ниже, чем у светил медицины того времени.
Да, все ошибались. Даже Гиппократ. Путь развития акушерской науки умыт слезами и кровью, вымощен чудовищными ошибками и суевериями. Каждая потерянная жизнь матери или ребенка как песчинка в лестнице, уходящей вверх. Но даже в двадцать первом веке до её вершины ещё далеко.
Когда я уже успела распрощаться с Милли и пообещать заехать послезавтра, её мать привела в дом двоих смущённых женщин в положении. Кажется, они меня побаивались. Но после разговора селянки расслабились и позволили мне их осмотреть, чтобы потом спросить разрешения пригласить меня, когда придёт время рожать.
– Мы заплатим, нейра… – складывая руки на груди, говорила одна.
– А мы можем барашка подарить, вы не думайте, что мы нищие!.. – уверяла вторая.
Но я клятвенно заверила, что баран мне не нужен, лучше пусть рассказывают обо мне своим подругам и родственницам, запуская сарафанное радио. Чтобы, как только я узаконю всё это дело, окрестные женщины обо мне уже знали.
Покидая деревеньку в повозке Горна и поглаживая по спинке дремлющего Пискуна, я думала, что вляпалась куда сильней, чем могла себе представить. И теперь мне предстоит серьёзное противостояние со школой нейта Лейна. Но не сдаваться же заранее, тем более, процесс запущен.
Ещё посмотрим, чья возьмёт!
* * *
Прежде чем отвезти меня домой, Горн показал северную часть Левилля. Большую часть занимали улочки с названиями различных ремесленных гильдий – кузнечная, плотницкая, каменная, гончарная, рудная. Нетрудно было догадаться, что там располагались лавки на любой вкус и кошелёк, можно было купить или заказать мебель, оружие, инструменты и даже кое-какие магические штучки.
Ещё в этом районе расположились казармы для солдат. Всё-таки Левилль приграничный город.
– За воротами дозорные башни и речка, потом лес, а за ним Ничьи земли, которые раскинулись аж до самих гор, – старик махнул рукой, указывая вдаль. – За горами уже другое королевство, у нас с ним не очень.
Осторожно задавая вопросы, я узнала, что на этом континенте находятся четыре королевства, а забросило меня в Рэнвилль. Не лишним будет изучить географию и историю, чтобы не попасть впросак в будущем.
К тому моменту, как Горн повернул на мою улочку, городские часы пробили три часа дня. Радует, что время здесь измеряют так же, как и в нашем мире. Или просто мой разум перерабатывает информацию, подавая её в знакомой обёртке, как это было с алфавитом?
– Нейра! Кажется, вас там ждут, – окликнул меня Горн.
– Что? Снова твои беременные? – пропищал мой меховой товарищ и вскочил на плечо, а я выглянула из повозки.
Нет, это были не беременные. Вооружённые тряпками и вёдрами, на улице толпились женщины в годах – шестеро, я подсчитала. А возглавляла эту небольшую армию Грэта. Губы растянулись в улыбке. Ура! Вот и помощницы пришли.
– Она молодец, сдержала обещание, – похвалил Пискун. – Хоть кто-то уберётся в этом доме.
– Эй, ты намекаешь, что я лентяйка?
В это время мой возница обернулся и увидел Пискуна.
– Ой, а это что, крыса такая? Или хомяк? – на лице простого деревенского трудяги отразилось искреннее изумление и немое: «Эти маги совсем сбрендили, раз хомяков красят».
– Я тиин! – пискнул мой питомец оскорблённо, а Горн заохал, осенил себя знаком, отдалённо напоминающим крёстное знамение, и отвернулся.
– Не злись. Ты и правда выглядишь немного непривычно, – я почесала меховое пузико, а Пискун снова шмыгнул в карман от греха подальше. Боялся, наверное, женского внимания. Учитывая его мимимишный внешний вид, это неудивительно. Это как кошки прячутся от детей под диван, так и тиины от женщин – по карманам.
Распрощавшись с Горном у калитки, я сунула ему в кулак медную монетку, хоть он и отказывался. А мне не хотелось пользоваться чужой добротой и чувствовать себя обязанной.
– Мы вас заждались, нейра Эллен. Думали, не появитесь! – воскликнула Грэта, звякнув ведром.
– Я очень рада всех вас здесь видеть. Правда, мне очень приятно, что вы пришли оказать посильную помощь. Обещаю, в долгу не останусь, – ответила я, доставая из кармана ключ и проворачивая его в замке. Мои слова вызвали у женщин удивлённые переглядки, кто-то одобрительно усмехнулся.
  
– Я думала, вы другая, – призналась одна.
– Да-да, обычно маги смотрят на простых людей свысока. А у вас по глазам видно, что вы добрая, – добавила вторая.
– Но-но, кумушки, хватит болтать, – шикнула Грэта. – Вы не смущайтесь, нейра. Говорите, если что надо. Вы понравились нашей Анке, а она у нас всех лекарей боится, как огня. Даст Пресветлая Мать, с вашей помощью разрешится осенью.