При попытке выйти замуж
Однажды Лялька, доведенная сама собой до бешенства, наговорила ему кучу гадостей, обвинила в бездушии, эгоизме и поставила вопрос ребром: или женимся, или я ухожу.
Для доходчивости и для демонстрации серьезности своих угроз Лялька ушла, хлопнув дверью, и уселась дома у телефона ждать, когда он позвонит и позовет замуж.
А он не звонил. Прошло три дня, потом неделя. «Держит паузу, дурак, — думала Лялька, — ну-ну».
Через месяц она начала тревожиться. Одинокая жизнь ей не нравилась, но как заставить Вениамина пойти на попятный, она не знала. Требовалось сильнодействующее радикальное средство для просветления его мозгов. И Лялька его придумала. Тогда ей казалось, что средство классное. Она решила, что Ильина может заставить упасть к ее ногам только ревность.
Он действительно был ревнив, когда они жили вместе, и по-настоящему злился, когда мужчины оказывали Ляльке особое внимание. Ругался, если ее вовремя не оказывалось дома, и не переносил, если она кокетничала с его знакомыми. И Лялька решила наступить ему на больную мозоль. Так что Морозов подвернулся как нельзя более кстати. «Этот или другой, — думала тогда Лялька, — какая разница?» Она даже не старалась влюбить Морозова в себя, потому что была уверена, что связывается с ним ненадолго, впрочем, Морозов сам влюбился по уши без каких бы то ни было усилий с ее стороны.
Через общих знакомых Лялька довела до сведения Вениамина перемены в своей личной жизни. Сама заглянула в клинику «полечить зуб» и рассказала медсестрам о появлении нового возлюбленного. Те слушали с любопытством, задавали вопросы: «Какой он? Высокий? Красивый? Богатый? Похож на Вениамина Гавриловича?» Лялька загадочно кивала и ничуть не сомневалась, что сегодня же ему все доложат. Но время шло, а он все не звонил.
За несколько месяцев Лялька успела привыкнуть к Морозову.
Единственное, что ее смущало, — это неистребимая собачья вонь.
— Врут все, что деньги не пахнут, — говорила она Морозову. — Твои пахнут отвратительно.
Он обещал, что вот-вот перейдет на «руководящую работу» и перестанет возиться с собаками лично.
Лялька готова была бы подождать и потерпеть, тем более что в последнее время Морозов практически отделался от нелюбимого ею запаха. Проблема заключалась в другом: в качестве спутника жизни Морозов ее не устраивал. Как временный кормилец — да, но как постоянный мужчина — увольте.
Ей хотелось на чистую красивую дачу Ильина, она скучала по нему, ей было без него плохо. Она верила, что и он скучает, хотя за последние пару месяцев эта вера как-то ослабла.
Ляльку мучил один и тот же сон: они с Ильиным ужинают на даче у камина. Горит огонь, Вениамин подправляет поленья бронзовыми щипцами, подливает Ляльке красное вино, улыбается. Потом садится в кресло, протягивает к ней руки и говорит: «Иди ко мне, девочка». Лялька хочет броситься к нему, но делает вид, что ее разморило, и тянет время. «Сейчас? — сонно спрашивает она. — Прямо сейчас?» Он кивает и смотрит на нее голодными глазами: «Сейчас, скорей, я так соскучился». Мурашки бегут у нее по спине, живот сводит, но она держится из последних сил. Ей хочется сказать: «Как ты измучил меня, как измотал!», а голос срывается, не слушается. Лялька встает и на ватных ногах идет к нему. Он обнимает ее, а она утыкается лицом в его шею и плачет, плачет, а он гладит ее по голове, целует, говорит: «Ну, ну, хватит, ну все, все уже хорошо». А потом… потом Морозов будил ее, он пугался Лялькиных ночных слез и не понимал, как ей хочется досмотреть этот сон до конца.
— Приснилось что-то страшное? — заботливо спрашивал Морозов, а ей хотелось треснуть его по сытой морде. Дурак! Зачем же было будить?
Сон возвращался следующей ночью, и Лялька опять стонала и плакала до гнусного вмешательства Морозова, и приходилось ждать целый день, пока он приснится вновь. Так было до самого Нового года. В новогоднюю ночь Вениамин ей не приснился. Его место заняла светленькая худенькая девчонка, похожая на оленя из мультфильма. Она нагло и весело смотрела на Ляльку и говорила: «А что такого? Теперь он любит меня, и вы не должны сердиться».
Тогда Лялька хватала со стола длинный острый нож и всаживала его девчонке в сердце. Нож сразу исчезал, а сама девчонка сжималась, съеживалась, уменьшалась в размерах и превращалась в легкий дымок. Лялька дула на него и, глядя, как он развеивается, довольно смеялась.
Морозов просыпался от Лялькиного хохота, смотрел на нее с испугом, но не будил: не плачет — и слава богу. Пусть ей лучше смешное снится.
А Лялька просыпалась усталая. Сон про девчонку, как ни странно, тоже доставлял ей удовольствие. Он ее привораживал, не отпускал даже днем. Вот ведь как просто — дунула, и нет ничего.
Лялька помнила свое паническое состояние тогда, вечером 31 декабря. Она выскочила из магазина «Подарки» и побежала к морозовской «девятке», которую он ей любезно одолжил для поездок по магазинам. До Нового года еще многое нужно было успеть. И увидела знакомую машину — синий «Сааб». За рулем сидел Ильин, а рядом — девушка. В салоне машины горел свет, и Лялька могла свободно наблюдать за тем, что там происходит. А происходило ужасное — девушка то и дело тыкалась носом в громадный букет красных роз. У Ляльки не было и тени сомнения, что розы ей подарил Вениамин, а он сам вел себя как влюбленный студент: то осторожно дотрагивался ей до плеча, то просительно заглядывал в глаза, то виновато разводил руками. Короче, все было ясно. Ляльку парализовало. Она стояла посреди улицы с сумками и свертками, на нее натыкались прохожие, ругались, но она ничего не чувствовала и не слышала. «Я опоздала, — с ужасом думала она, — опоздала!»
Глава 29
АЛЕКСАНДРА
Мы с Гуревичем появились в родной редакции только в середине дня. Да и куда нам было торопиться? Работать под руководством Серебряного я все равно не собиралась. Мне было противно оставаться в «Вечернем курьере» после того, как отсюда так бессовестно выгнали Мохова. Значит, предстояли поиски работы, и я склонялась к «Мрачному будущему» Жоры Рахмалюка. Тем более он неоднократно зазывал меня в свою газету, уговаривал даже. Так что я ехала в «Курьер» в боевом настроении и с твердым намерением написать заявление об уходе.
Гуревич крайне отрицательно отнесся к моим планам, и, как только последний бутерброд исчез в его ненасытной утробе, он принялся зудеть и ныть на тему: «Начальство приходит и уходит, а жизнь продолжается».
Однако, переступив порог редакции, мы поняли, что там очередное ЧП. Народ толпился у «стенгазеты» — специального места в коридоре, где вывешивались все местные внутриредакционные новости. Сначала я не поняла, что так взволновало коллектив «Курьера»: справа — план завтрашнего номера; слева — перечень выражений, которые запрещалось использовать в своих материалах сотрудникам газеты («ничто не предвещало беды», «люди в белых халатах», «восток — дело тонкое» и так далее); рядом — «лирические мотивы» — когда-то мы с моей подружкой Юной Козыревой начали придумывать их в пику Майонезу, который был склонен ко всякой возвышенной пошлятине, а потом к нам присоединилась вся редакция. В результате стенгазету всегда украшали такие чудные словосочетания из трех слов (одного прилагательного и двух существительных), как: «Томительная нега грусти», «Трепещущая нить сопричастности», «Мучительное пламя страсти», «Стремительная череда событий», «Коварная сущность финансов», «Российская внезапность бытия» и т. п.
Сначала я было подумала, что стенгазета пополнилась новой порцией «мотивов», но, протиснувшись в первый ряд зрителей, я поняла наконец, что стало объектом их пристального и взволнованного внимания. В центре стенгазеты висел приказ президента издательского дома «Вечерний курьер» Валентина Корпикова. Да, я не сказала: во время пред- и посленовогодних драматических событий Корпикова не было не только в редакции, но и в стране — где-то он пут еще ствовал. Сейчас, по всему видно, вернулся. В наступившем году Корпиков, опять же по причине своего отсутствия, еще не издал ни одного распоряжения, и потому приколотый к стене приказ имел почетный первый номер. Говорилось там следующее: «Приказываю отменить распоряжение № 133\С об освобождении от должности главного редактора газеты «Вечерний курьер» Мохова Ю.С., отменить распоряжение № 134\С о назначении исполняющим обязанности редактора «Вечернего курьера» Серебряного И.Л., освободить от должности директора издательского дома «Вечерний курьер» Серебряного И.Л. и назначить на эту должность Мохова Ю.С. с сохранением за ним должности главного редактора газеты «Вечерний курьер».