Братский круг. По самому краю … (СИ)
Вообще отношения с матерью у Валеры Шутова были особые. Он и последний срок-то, можно сказать, за нее получил. Любила гульнуть маманя, в смысле выпить, чего уж греха таить. Ну и естественно попадала, в связи с этим, в разные компании, где после очередного стакана, как водится, начинали выяснять отношения. Валера, конечно, за пеленой сыновьей любви не видел в матери алкоголичку, жалел ее. Вот однажды кто-то из очередных собутыльников довольно сильно отоварил маман на какой-то блат-хате. Те, кто постоянно с ней выпивал ее не трогали. Знали, что сын (а к тому времени у Валеры уже было три отмотанных срока за преступления различной степени тяжести) заступится так, что мало не покажется. Так что огребалась она обычно от залетных, не местных. Вот и в этот раз, придя домой Шутов, увидел материны руки и лицо в синяках, внимательно осмотрел побои и задал всего один вопрос — Кто⁈
Мать ответила, еле ворочая языком — на блат-хате, то ли шестнадцатая, то ли восемнадцатая квартира через дом в «Букварях». Сын исчез за дверью.
На долгий звонок в 16-ю квартиру открыл заспанный то ли армян, то ли грузин. Резко втолкнув его внутрь, Валера тут же одел ему на голову отсвечивающий в полумраке коридора дубовый табурет.
Армян завыл — Вай-вай! Убивают! — а Шутов еще раз пять пнул его тяжелыми ботинками, после чего прошел в комнату. Там находился еще один дитя гор, и какая-то ярко накрашенная дама, правда славянской внешности. Второго чучмека Валера отметелил руками. Девка, меж тем, как-то умудрилась просочиться мимо и выскочила в коридор.
Устав махать руками, гневный сын стащил гостей из ближнего зарубежья в кучу и начал проводить дознание, с целью выявить степень вины каждого из них. Но не успел. Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился наряд милиции в полной боевой экипировке. За широкими спинами представителей порядка пылала рыжей копной свалившая ранее подруга пострадавших.
После беглого осмотра места происшествия, сотрудники вызвали армянам скорую, а Валеру скрутили и доставили в РОВД, пред светлые очи дежурного следователя Калмыкова Сан Саныча.
Посадив подозреваемого на предусмотрительно привинченный к полу табурет, дознаватель начал выпытывать у Валеры, за каким таким хреном тому понадобилось устраивать погром на квартире предпринимателей — братьев Карапетян. («Все-таки армяне» мелькнула мысль в голове задержанного.)
Выяснив, правда с трудом, — а напомним, Шутов не любил откровенничать с ментами, — суть происшедшего, следователь Колмыков покачал головой и сообщил бывшему зеку, что с армянами он расправился совершенно напрасно, так как они в этой ситуации категорически не причем и мать его в глаза не видели.
— Как так⁉ — искренне расстроился арестант.
— А вот так! — продолжал ментяра. — Ты, брат, квартирой ошибся. Надо было в 18-ю ломиться, а ты в 16-ю вперся.
И тут Валера вспомнил, что мать как-то невнятно назвала номер квартиры. Дом точно указала, а хата то ли 16-я, то ли 18-я. И точно, вспомнил он — в 18-й второй год уже какая-то блат-хата существует.
— Вот ишак, бля! — не сдержал эмоций арестант. — Начальник, разреши на дальняк сходить, не могу живот крутит, а вернемся я все подпишу. От расстройства, наверное…
— Ладно, иди. — следак, видимо, был доволен проведенной работой, а что подозреваемый не запирается, вину признает полностью, вот тебе еще одна галочка — раскрыл по горячим, как говорится. Задавил подследственного, так сказать, интеллектом. Даже бить не пришлось. Похвально, похвально!
— Филлипов! — громко позвал дознаватель.
На окрик дверь распахнулась, и на пороге возник молоденький сержант.
— Отведи подозреваемого в туалет. Но чтоб пулей мне! Туда и обратно! Ты понял, Шутов? Пять минут у тебя!
— Да понял, понял. — Валера встал и пошел из кабинета, привычно заложив руки за спину.
Прошло пять минут. Затем еще пять. Калмыков недовольно расхаживал по кабинету. Что он там обосрался что ли⁉
Наконец дверь отворилась, и в кабинет влетел запыханный сержант.
— Что так долго, Филлипов?
— Сбежал!
— Кто сбежал? — еще не понимая, машинально переспросил следак.
— Подозреваемый сбежал!
— Как, твою мать, сбежал? — Калмыков грохнул кулаком по столу. — Ты что мелешь⁉
И сержант заикающимся от волнения голосом рассказал, что повел задержанного в сортир не на третий этаж, как было положено, а на первый для работников РОВД. Потому как на третьем с вечера забилась канализация, (а слесарей до сих пор нет), а на втором тетя Лена (уборщица) делает генеральную уборку, к приезду комиссии с Главка, в связи с чем послала сержанта на пару с задержанным куда подальше. Ну и… Короче минут пять подождал, потом дверь отворил, а сортир пустой. И форточка приоткрыта. А главное, все бесшумно как-то, тихо, даже створка на окне не брякнула.
— Идиот! — Калмыков отодвинул ящик стола и вытащил из него табельный Макаров. — Дуй вниз, машину через три минуты к входу. На твое счастье, я, кажется, знаю где он.
Следак не ошибся. Дверь в квартиру 18 была (мягко говоря) не заперта, из небольшого проема слышны были всхлипывания, и несло какой-то сивухой. Войдя внутрь, наряд во главе с Калмыковым обнаружил двух синих от наколок алкашей с разбитыми мордами, бездыханно валяющимися на полу, в куче разломанной мебели и битого стекла.
И того же синюшного вида бабу, причитающую, видимо, над одним из поверженных. Шутов находился здесь же. Он отрешенно сидел на уцелевшем стуле и потирал разбитую в кровь руку.
— Эх, Валера-Валера… — посетовал следователь и кивнул пэпээсникам. — Пакуйте его.
Вот так и навалили земеле нашему пять лет строгача за тяжкие телесные. Отбывать отправили на родную до боли «Шестерку», как и предыдущие три срока.
Глава 19
Этапы на «Тройке» всегда принимали жестко. Как-никак усиленный режим. Первоходам, коих в числе прибывающих было множество, надо было показать кто в доме хозяин, сразу поставить их на место. Сбить блатной налет, привезенный с централа, на котором, как известно, все первоходы блатные. Потому, как обычно выстроившись коридором, менты лупили резиновыми дубинами вновь прибывших зеков от души. Командовал «Парадом» начальник безопасности майор Кайманов. Каким ветром занесло меня с моим послужным списком на тройку — то вопрос отдельный. Перестарались адвокаты, обхитрили сами себя. В итоге вместо положенного мне по всем прикидкам строгача, мне влепили общего! Хотя просил — построже, но поменьше!
В общем, никто из арестантов не остался в тот день обделенным. Всем хватило внимания и заботы от режимников. Чуть позже в помещении карантина, оглядывая свою спину и задницу, покрытую синяками, точно повторяющими длину и ширину мусорских дубин, я пытался через голову надеть толстовку, взамен порванной, но ввиду полученных побоев, самостоятельно сделать этого не мог. Спина болела, руки и плечи не гнулись. Разу к четвертому, поняв тщетность своих усилий, я начал озираться по сторонам в поисках того, кто мог бы помочь мне в моем нелегком деле.
Этап был немногочисленный, всего девять человек. Народ разношерстный, разных возрастов и социальных взглядов. Но один сиделец отличался от других. Нет, ни ростом, ни одеждой он не выделялся из общей массы, так же неуклюже ботал по фене и костерил на чем свет стоит сотрудников колонии. Отличие было в другом, на его спине не было синяков. Вообще не было.
Внимательно приглядевшись к странному сокамернику, и поняв, что никто кроме меня этой особенности не заметил, (режим-то общий) я решил пока не делиться своими наблюдениями с братвой.
— Эй, Малой, — позвал я малознакомого молодого паренька с моей осужденки. — Подсоби-ка.
Парнишка с готовностью подскочил и помог натянуть непокорную толстовку на мою многострадальную спину.
— Спасибо, брат. Завари-ка чайку на всю ораву! — я кинул стограммовую пачку чая, а зек поймал ее налету. — Чифирнем с дорожки. Новоселье, так сказать, отметим.
Когда кругаль с чифиром занял почетное место в центре общака-стола, я плеснул с него в свою кружку черно-коричневой густой жидкости и направился к шконке, на которой разместился странный арестант.