Наследник империи. Дилогия (СИ)

– Признаться, не имею ни малейшего желания о нем говорить.
– Почему же?
– Он меня раздражает, – произнес я, прощупывая реакцию. Было прямо интересно – глаза выдадут его или нет.
– Он? Вас? Но чем же⁈ – вполне искренне удивился визави.
– Я считаю, что он позорит флот, но ему постоянно все сходит с рук. – ответил я, переходя на английский. Слишком уж собеседник явственно демонстрировал британский акцент. Нет, французский у него был неплох, но акцент все равно чувствовался.
  
Тот прям оживился.
Даже несмотря на то, что говорил я на североамериканский манер. Да, Карлс Хис нас всех учил британскому английскому диалекту upper class. Но тот Георгий куда‑то делся. А я за годы на флоте в прошлой жизни общался больше с американцами, даже экзамены TOEFL сдавал, доведя язык до свободного. И то мое знание языка перекрыло местное.
– Вся Европа кипит, – меж тем продолжил собеседник.
– Ой, да бросьте, – отмахнулся я. – Европа кипит по любому поводу. Она слишком любит сплетни, как старые бабки на лавочке.
– Но не так! Вы читали эти статьи?
– Эти? Признаться, я здесь проездом и вообще ничего не заметил. Местные крестьяне и рабочие трудятся, как и, скажем, германские. Или вы говорите о Высшем Свете?
– Именно о нем.
– Тогда, увы, – развел я руками, – я в него не вхож.
– И даже не слышали?
– Мистер Майерс, я по болезни отстал от корабля и спешу догнать его, чтобы совсем не потерять ценз. У меня попросту нет времени во всё это вникать и разбираться. Служба‑с.
– Да‑да, понимаю. Вы знаете, кто такой Томас Гексли?
– Очевидно британец, если судить по имени и фамилии.
– Он ученик самого Дарвина и его последовательный сторонник!
– Увы, это мне ничего не говорит. – развел я руками, продолжая последовательно изображать человека с плохим кругозором.
– Это великий ученый с мировым именем! И представьте себе – он берет и публикует статью, в которой буквально смешивает с грязью всю европейскую аристократию.
– Гексли или Дарвин?
– Гексли.
– А при чем тут великий князь? – максимально искренне стараюсь я удивиться.
– Злые языки приписывают авторство ему.
– Ну, знаете, – развел я руками, – злые языки слишком много болтают. На то они и злые языки.
– Но он же вам не нравится.
– Не нравится.
– И вы его защищаете?
– Я? – удивился я. – Увольте. Я просто не понимаю, какая связь между Томасом Дарвином, злыми языками, великим князем и моим кофе.
– Томасом Гексли.
– Прошу прощения, конечно, Томасом Гексли. Да и вообще, что вам угодно?
– Хочется послушать – какой он, этот великий князь? Вы его по службе встречаете?
– Увы, – скривился я наигранно, – слишком часто. Глаза бы мои его не видели.
– Расскажите о нем.
– Не имею никакого желания, сэр. Тошнит.
– Я понимаю, – произнес мистер Майерс и ловко откуда‑то достал купюру в десять фунтов стерлингов.
Я нахмурился.
Сумма немалая. Для обычного строевого морского лейтенанта где‑то шестая часть годового жалования. Если пересчитать на рубли. Поэтому я несколько секунд для вида помедлил, имитируя сомнения, а потом произнес:
– При всем моем неудовольствии им, Георгий Александрович – член августейшей фамилии. И я не хотел бы разглашать что‑либо, касающейся его жизни.
Он молча достал и положил сверху еще десять фунтов стерлингов. Я даже не взглянул на них, продолжая имитировать оскорбленное достоинство.
– Мистер Михайлович, я ничем не хочу умалить величие августейшей фамилии, – произнес Фредерик Майерс. – Я и сам, как и вы, здесь проездом. Держу путь в Бретань.
– Зачем мне это нужно знать? – осторожно поинтересовался, продолжая подозрительно смотреть на него. Это было несложно. Меня никак не отпускала мысль, что он меня разыгрывает. И что неужели британский агент не видел моей фотокарточки?
Впрочем, тут я давал определенную поблажку ему, так как отпустил усы. Хорошие такие, чинные усы. Не как у моржа, конечно, по обычаям эпохи, а просто аккуратные, ухоженные, что изрядно изменило мое лицо. Только люди, знавшие меня лично, узнавали.
Очень удобно.
Очень.
Позволяя продолжать болтаться по столице, снижая риски нападения. Так что я вполне допускал не узнавание меня этим кадром. Что веселило безмерно. Впрочем, я не терял бдительности и продолжал играть в эту игру.
– Я еду к одному коллекционеру кельтской старины. – пояснил мистер Майерс.
– Яснее не стало.
– Вы никогда не задумывались о том, как ваш Георгий Александрович изменился после возвращения с Кавказа?
– Я его не знал до поездки туда. – пожал я плечами максимально равнодушно.
– А то, что он чудесно исцелился от чахотки? Оно вас не настораживало?
– На все воля божья, – снова пожал я плечами. – Она, правда, очень странно выбирает людей для своей благодати, эта воля и… впрочем, это не важно. Обсуждать волю божью бессмысленно. Как Он решил, так и будет.
– Истинно так, – кивнул мистер Майерс. – Но спешу вас уведомить, это единственный случай в истории чудесного исцеления от чахотки.
– Говорят бывает, хоть и редко.
– Бывает. Но не после того, как больной начал харкать кровью. Если начал – все, приговор, который можно лишь отложить.
– Пусть так. Чудо. И что с того? Они порой случаются.
– А перемена характера? А обретение знаний, которыми он никогда не владел?
– Вы бы лучше связались с Папой. У него наверняка есть масса чудес, которые таковыми не посчитали из‑за определенных неудобств. Там, как мне говорили, чего только нет. И хождение по воде, и полеты на метле, и даже прогулки по раскаленным углям.
– Увы, – развел руками мистер Майерс, – я видел те списки. На проверку – простая болтовня. А тут – настоящая аномалия.
– Не аномалия, а член августейшей фамилии.
– Не обязательно.
– Как это не обязательно? – нахмурился я.
– В определенных кругах считается, что настоящий Георгий Александрович умер. На Кавказе. А его место занял фейри.
– Кто? – с максимальным скепсисом переспросил я, с трудом сдерживаю улыбку.
– Фейри.
– А кто это?
– У кельтов так именовали волшебных существ. Обширно. Но эти поверья очень широки – от Атлантики до Индии. Да‑да. В Индии точно такие же легенды, хотя и называются там эти существа иначе.
Он замолчал.
Я несколько секунд на него смотрел с немалым обалдением. А потом расхохотался. Искренне. Ибо мою реакцию не требовалось даже имитировать. Мне вдруг стало безумно смешно.
О том, что англичане и Форин‑офис, в частности, будут пытаться придумать себе какую‑то легенду для объяснения моего преображения, было догадаться несложно. Они были просто обязаны так поступить. Но чтобы ТАКОЕ!
Удивили.
Прям крепко.
– А вы шутник, мистер Майерс, – утерев слезы от смеха, произнес он.
Он достал еще тридцать фунтов стерлингов, положил их в кучу и спросил:
– Это похоже на шутку?
– Мистер Майерс, серьезно, но нельзя же так. В какое время мы живем? Ну какие фейри?
– Какой он конкретно фейри мы не знаем. Поэтому я и ряд специалистов и ищем хоть какие‑то сведения.
– Фея с крылышками? С цветочка на цветочек прыг‑прыг? Я, кажется, видел такую книгу или слышал о ней. Но это была книга для детей.
– Мистер Михайлов, зря вы смеетесь. – максимально серьезно произнес мой визави. – Это существо может угрожать августейшей фамилии. Вы это понимаете?
– Чем же?
– Это фейри может погубить и царя, и его окружение. Все фейри опасны, глумливы и коварны.
– И как же он погубит царя? Пыльцой из цветочного револьвера? – максимально серьезно спросил я, а потом хихикнул.
– Мистер Михайлов, дело очень серьезно!
  
– Я бы вам порекомендовал провериться у доктора, если бы не пятьдесят фунтов. – покачал я головой. – Безумные люди редко состоятельны и еще реже имеют связную речь.
– Это не безумие!
– Вы сами себе придумали сказку, мистер Майерс. Уверен, что серьезные люди в Англии не стали бы вас даже слушать.