Наследник империи. Дилогия (СИ)
Мистер Майерс неприятно улыбался, но не лез со своими идеями.
– Ладно, ладно. – недовольно скривился министр иностранных дел, глядя на него. – Завтра к обеду предоставьте мне методы проверок ваших гипотез. Быстрых. Времени у нас нет. И вообще подумайте – что еще может быть. Только, пожалуйста, без всей этой чертовщине. Я не могу ее величеству докладывать о том, что ее родственник теперь не человек, а какой‑нибудь фейри или, упаси Господь, джинн.
– Заметьте, не я это предложил, – хохотнул мистер Майерс.
– Ой все! – воскликнул лорд. – Завтра в это же время повторная встреча. Прошу всех подумать. Очень внимательно подумать над ситуацией. Королева ждет результата.
[1] Про тазовый массаж автор не выдумывал ничего – такова была медицинская практика тех лет. Т. е. получается, что Георгий «прописал» декаденткам и революционерка «тазовый массаж».
Часть 1
Глава 10
15 июня 1893 года. Санкт‑Петербург
– Георгий Александрович, – произнес секретарь, заглянув ко мне в кабинет, – к вам Эммануил Людвигович Нобель. С ним Александр Вениаминович Бари и Шухов Владимир Григорьевич. Просить?
Я отложил ручку.
Медленно.
Как раз завершал редактуру сборника о приключениях Шерлоке Холмсе, вымарывая эпизоды, которые выдавали в нем наркомана. И включая кое‑какие детали, адаптирующие повествование к реалиям России. С сэром Артуром Конаном Дойлом мы заключили договор и заказали ему целый цикл через Суворина, который еще и издателем был. И сразу оговорили одну деталь: наркотики употребляют только антагонисты, но лучше вообще без них. Артур немного поспорил, ибо и сам баловался, но мы платили, делая большой и вкусный заказ. Так что он согласился. И нам оставалось только причесать лишь первые произведения…
Я потер лицо.
Гости пришли не вовремя.
Никакого настроения с Нобелем общаться у меня не было.
Лианозов, мерзавец, уехал в Нижний и завис там на неопределенное время. Телеграфировал, дескать, подхватил какую‑то инфекцию и страдает животом, из‑за чего попал под карантин. А просить отчитываться о том, чем все там с Эммануилом закончилось, дистанционно было бы и глупо, и опасно. Слишком высока вероятность утечки.
Теперь же – гости на пороге.
И я мог биться об заклад – в их визите торчали уши Георгия Мартыновича самым отчетливым образом. О чем он там договорился? Что наобещал? Что предложил? Бог весть. Я ровным счетом не понимал и даже не мог предположить.
Я колебался секунд десять, наверное.
Секретарь терпеливо ждал.
– Проси, – наконец произнес я. – В малую гостиную. И кофе туда с закусками. Стандартный гостевой набор…
Эммануил вошел первым – мягкий, округлый с добродушным лицом и цепкими, внимательными глазами. За ним Бари – сухой, подтянутый, собранный. Последним – Шухов. Тоже худощавый, но с каким‑то слегка рассеянным взглядом.
– Ваше императорской высочество, – произнес Нобель, поклонившись. – Благодарю, что приняли.
Остальные его поддержали.
– Господа, – ответил я ровно, без кивка или улыбки. – Прошу. Могу предложить кофе по‑турецки, американо, капучино, латте и раф. Вижу, не сильно понимаете. По‑турецки это очень крепко заваренный черный кофе, обычно малой порцией. Американо – это кофе по‑турецки, в который добавили обильно воды, чтобы он не был таким приторным и терпким. Капучино – считай американо, в котором половину воды заменили взбитым до пенки молоком. Кофе с молоком, если хотите. Латте – это вариант капучино, в котором часть молока заменяется пломбиром. Раф – капучино, но не на молоке, а на сливках. Последние два самые легкие и нежные.
– Американо, – произнес Бари.
Остальные кивнули, подтверждая – им то же самое.
Мы расселись.
Подали кофе. А вместе с ней массу разных тематических снеков и натурально батарею сиропов: мятный, кленовый, лавандовый и прочие. Всего – двадцать семь.
– Я фанат кофе. Постоянно ищу пути обыграть его вкус. – пояснил я. – Обычно пью простое американо без сахара или по‑турецки, но поиск… он сам по себе интересен.
Они покивали.
Я поглядел на них. Подчеркнуто нейтрально и даже холодно. Нобель же, к его чести, не стал тянуть, сразу перейдя к делу:
– Георгий Александрович, я буду прям. До меня дошли сведения, что при московском Техническом училище, в здешнем Технологическом институте и в Горном ныне трудятся три группы, занятые вопросом нефтяного отопления судовых котлов. А на артиллерийском полигоне Морского министерства уже вторую неделю круглосуточно идут испытания котлов Ярроу.
– Морское министерство течет как дуршлаг, – равнодушно заметил я. – Впрочем, продолжайте. Сотрудники полигона, как мне докладывали, уже ненавидят уголь. И мы очень нуждаемся в добровольцах. Не желаете?
– Мы пришли с другим предложением, – серьезно ответил Нобель. – Владимир Григорьевич, прошу.
Шухов молча раскрыл принесенную папку и начал выкладывать на стол листы.
Я взял первый лист и заинтересованно начал его изучать.
На нем был изображен котел Ярроу, переведенный на мазутное отопление. О чем гласила надпись в шапке, ну и сам чертеж в целом. Полноценный, кстати.
В прошлой жизни я насмотрелся разного, но далекого от местных реалий. В основном это были либо котлотурбинные агрегаты на боевых кораблях, либо тяжелые судовые дизели. О паровых машинах я знал только ограниченно в рамках общего исторического экскурса. Достаточно развернутого, но…
С местным уровнем я уже ознакомился и порыдал над убожеством.
Здесь же…
Не знаю, мне показалось, что конструкция выглядела довольно здраво и прогрессивно. Я бы оценил ее на уровне 1910‑х годов или даже бодрее. Но это субъективно. Не зная детальной исторической фактуры, я не мог сказать точнее. Общие тенденции – да, знал и понимал, но вот конкретные прикладные формы исполнения… увы…
Котел мне понравился.
В целом.
Камера сгорания была изолирована от контура труб. Это сильно защищало их от пережигания. В конце камеры находился отражатель, позволяющий отсеивать золу и прочие твердые фракции в поддон. И возвратным потоком горячие газы грели уже трубки.
Объем рабочего тела довольно маленький из‑за узких трубок. Но эти трубки давали и площадь контакта, из‑за чего получалась высокая производительность, как в пересчете на объем занимаемого места, так и на вес.
Начал смотреть другие листы.
Там изображалась корабельная обвязка, как комплексно, так и отдельными узлами. Расходные цистерны, паровые змеевики для подогрева мазута, фильтры, насосы и прочее.
– Мазут в холоде густ, как патока, – ровным голосом пояснял Шухов. – Потому прежде подачи его надобно греть. Паром через змеевик. Тогда он течет и распыляется исправно. Дальше фильтр. Насос. И форсунка.
– Ваша? – спросил я. – Та, которая с паровым распылением?
Шухов поднял на меня несколько удивленный взгляд.
– Вы знакомы с моей форсункой?
– Разумеется.
– Хм… здесь она уже доработана – под механическое распыление.
– Я смотрю, у вас нет никакого теплообменника, чтобы подавать подогретый воздух в топку. – заметил я. – От дымовых труб. Это же экономия несколько процентов.
Все трое переглянулись.
– Мы об этом думали, но не решили включать, – осторожно сказал Бари. – Сочли, что усложняет.
– Усложняет, – согласился я. – Но два‑четыре процента экономии на боевом корабле – вещь важная. Да и мазут лучше не паром греть, а выхлопом. Экономичнее.
Шухов быстро сделал пометку на полях.
А я поймал себя на странном чувстве. Мы болтали. Просто болтали, обсуждая техническое решение. И что занятно – я не испытывал никакого раздражения ни от кого из них.