Наследник империи. Дилогия (СИ)
Они смотрели на императрицу и ровным счетом не понимали, зачем их самым срочным образом вызвали в Гатчину. Гадая, в чем они умудрились напортачить.
– Господа, – произнесла Мария Федоровна и кинула на стол папку, которую принесла с собой, – прошу ознакомиться. Там три копии, разобранный по малым папкам. Каждому – своя.
После чего присела в удобное кресло и, казалось, потеряла всякий интерес к гостям. Начав листать какие‑то французские журналы.
Эти трое пожали плечами и сели читать. Рядком.
Поначалу – ничего.
Потом начали переглядываться. Не то удивленно, не то встревоженно, не то испуганно. Сразу и разберешь.
Наконец, когда Штраух закончил, последним из них, Яков Карлович, спросил:
– Ваше императорское величество, что сие?
– Изыскание моего сына. Георгия. У нас с ним возник спор по поводу невесты, и он таким образом дал отвод всем моим кандидаткам. Что думаете?
– А что мы должны думать? – осторожно осведомился Грот.
– Если это изыскание опубликовать, то как на него отреагирует научное сообщество?
– Будет грандиозный скандал, – осторожно заметил Штраух.
– Но научное сообщество примет изыскание с восторгом, – добавил Ковалевский. – Особенно Томас Гексли, бывший председатель Королевского научного общества. Да и в Париже встретят с овациями. Это первое изыскание такого рода. Дерзкое, но стройное и сводит довольно много старых изысканий в единую картину.
– Вы готовы привести это в порядок и опубликовать? – спросила императрица Ковалевского.
– От своего имени? Упаси боже! – замахал он руками. – Меня общественность уничтожит.
– Зачем от своего имени? – улыбнулась императрица. – Авторство этой статьи мы припишем несуществующему юноше из Парижа. Пусть он и принимает удар общественного негодования. Или даже не так. – криво усмехнулась Мария Федоровна. – Мы подберем правильного кандидата на такой удар, от имени которого вам и придет письмо со статьей. Вас же, как и всякого, кто это станет публиковать и комментировать, я возьму под свою защиту. Ибо негоже ученых обижать. Главное – сделать это как можно быстрее.
– Почему, если нам будет позволено узнать? – поинтересовался Грот.
– Мой старший сын увлекся женщиной с наследственными заболеваниями. Увещеваниям семьи он не внял. И я хочу ему положить на стол научное издание, дабы он одумался.
– Я могу в течение недели привести материалы к академической форме, – произнес Ковалевский. – И еще неделя мне потребуется на перевод и отсылку работы Томасу Гексли. Уж будьте уверены, он хоть и старый, больной человек, но он все еще натурально бульдог с удивительной хваткой в делах и за такой текст порвет любому. Его научная репутация безупречна, а характер таков, что он даже не испугается даже королевы. Он для страха слишком стар. Месяца через два‑три публикации должны появиться.
– Действуйте. – решительно произнесла Мария Федоровна.
Часть 1
Глава 5
27 апреля 1893 года. Гатчина
Я стоял у окна и ехидно улыбался.
Меня не видел никто. Наверное. Впрочем, плевать. Все равно никто не понимал моего настроения сегодня.
День рождения и день рождения.
Мой.
Я только что выпил рюмочку, чокнувшись с зеркалом, и поздравил себя с Днем Победы. А потом расхохотался. Меня накрыло. Потому что я вдруг осознал – день моего рождения и есть День Победы. Если считать по новому стилю.
Вот и стоял довольный, как начищенный золотой. Прикидывая, впрочем, как свалю из Гатчины сразу после официальных мероприятий.
А пока – пора.
Я вышел из своих покоев и направился в зал.
Мой мундир морского лейтенанта был безупречен, но… я не мог оставить этот день без выходки. Никак не мог. Устраивать ее в церкви выглядело глупо. Поэтому принарядился я именно сейчас – к праздничному обеду.
Вместо обычных сапог, положенных по уставу, надел ботфорты начала XVII века. Их для меня сшили по образцам, найденным во Франции. Живым. То есть, музейным. Поверх мундира я накинул накидку с крестами. Вроде той, в которой королевские мушкетеры щеголяли в советской экранизации. На голову взгромоздил широкополую шляпу с пером. На пояс же нацепил клинок. Не реплику. Оригинал. Купил в частной коллекции тяжелую рапиру саксонской гвардии. Да, не то. Но эпоха и статус владельцев примерно совпадали.
Так что, вышел я из своей комнаты неотразимым.
Аж слуги шарахались от неожиданности.
И я их понимал.
Когда еще такое увидишь? Да еще с такой наглой улыбкой в тридцать два зуба.
Прошел по коридору и замер на пороге зала.
Шел‑то я громко, и многие повернулись поглядеть – кто это там такой наглый. Повернулись к двери и замерли в растерянности.
Выдержав театральную паузу, я громогласно спросил, с вызовом:
– И как это понимать⁈ Мне сказали, что будет маскарад. А вы неодетые… время же, господа. Время.
Таких растерянных взглядов я давненько не видел. Некоторые же дамы почти сразу перешли в наступление, но не на меня, а на своих мужей. Глазки прищурились, губки поджались и было совершенно ясно – готовились начать припоминать все.
Мария Федоровна невольно улыбнулась. Покраснела от стыда, но улыбнулась. Прикрывая лицо руками. Отец же растерялся, казалось, пуще прочих.
– Ваше императорское высочество, – произнес с мягкой, вежливой улыбкой французский посланник маркиз Монтебелло, – вы позволите мне быть в костюме конца XIX века?
– Конечно, – без малейшего смущения ответил я и направился к родителям. – Судя по всему, у нас все гости будут в костюме конца XIX века. Один я тут века перепутал.
Кто‑то из гостей хохотнул.
И зал начал оттаивать.
– Сынок, – тихо спросила императрица. – Зачем?
– Жизнь скучна, если в ней нет подвигов и приключений, – максимально пафосно ответил я.
– Так это шутка? – выдохнул папа, пару раз хохотнул и хлопнул меня по плечу. – Эко, ты учудил! Ну‑ка, ну‑ка, дай взглянуть. А это у тебя что за железка?
– Выкупил у частного коллекционера. Оригинального клинка мушкетеров времен Людовика XIII не нашел, но он той эпохи, просто саксонский. Думаю, в те годы они несильно отличались.
– Георгий Александрович, вы увлекаетесь эпохой Людовика XIII? – оживился французский посол.
– Не то, что увлекаюсь. Просто это последняя французская эпоха, еще славная и блистательная, но без этих жутких париков и странной моды его преемника одеваться по‑женски для мужчин.
– Георгий Александрович, мода порой бывает странной.
– Мода – ветреная девица. За ней нужен глаз да глаз, чтобы чего не учудила.
Императрица едва заметно толкнула мужа, который разглядывал мой костюм. И Александр III громогласно произнес:
– Господа! Тишина господа!
Зал затих, хотя только‑только начинал жужжать.
– Мы все сегодня собрались ради того, чтобы чествовать моего сына – Георгия, в день его рождения. И я хотел бы сделать это первым. Сынок, ты знаешь, я стараюсь не выпячивать и попусту не награждать своих детей. Вы все и так чрезвычайно высоко стоите. Однако на тебя пришло представление, и я не смог устоять от соблазна его подписать. За проект Всеобщей пенсии, которую уже претворят в жизнь, жалую тебе орден Святого Владимира четвертой степени.
Я смотрел на него равнодушно.
Да, Владимир как награда был хорош, но четвертая степень – низшая. Ее дают за выслугу и благотворительность, а не отличие. Точнее, и за отличие тоже. Но слишком уж все размыто там.
– Понимаю, – продолжил император, – стоило бы дать третью степень. Но, сынок, это очень важно. Я хочу показать этим, что ты делаешь должное – печешься о благополучии державы и нашего дома. То, чего я, как император, жду от всех членов фамилии. Это не нечто выдающееся. Это то, что и так каждый из нас должен делать.