Наследник империи. Дилогия (СИ)

– Едва ли он купится на такое, если верить вашим словам.
– Не купиться. Но поговорит. А там как кривая вывезет. Просто продумайте все и идите. И главное – не унывайте. Георгий Александрович сейчас воюет не с вами и у вас есть шанс не допустить этой пустой вражды…
Гость уехал за полночь.
Эммануил Людвигович Нобель остался один, среди догорающих свечей, остывшей осетрины и рухнувшей картины мира. Он налил себе еще, хотя это было уже лишним, и стал думать. Мысли шли тяжело, как груженые баржи против течения.
  
Первым слоем проступала обида.
Жгучая.
Детская.
До слез.
Потом – страх. Потому что обида обидой, а ситуация складывалась на редкость скверная. Молодой великий князь задумал новую нефтяную столицу империи. И в ней для Товарищества братьев Нобель не было предусмотрено даже угла. Хуже того – они сами записаны если не во враги, то в подозреваемые. И перспективы это сулило самые скверные. Эммануил тут не питал иллюзий.
Третьим слоем шло восхищение.
Он перебирал в памяти рассказ Лианозова и его душа инженера и купца натурально пела. В особенности от масштаба мысли. Великий князь не искал рынки сбыта – он их создавал. Буквально на ровном месте. И это завораживало, потому раньше ему и мыслей таких в голову не приходило.
И это все мальчишка в свои двадцать два года.
Эммануил встал.
Медленно прошелся по гостиной, беря себя в руки. Георгий Мартынович прав. Паниковать и устраивать истерики нельзя. Не все потеряно… возможно даже, что и наоборот – это величайший шанс в истории его семьи.
Семьи.
У него дернулась щека, и он пошел в кабинет к писчим принадлежностям. Требовалось немедленно написать дядям и попробовать выяснить обстоятельства дела. Не факт, что признаются. Но это и неважно. Главное, предупредить. Если охранка наблюдает за ними и там, то это может критически повредить на благополучие их дела. Вплоть до его утраты. О том, как Георгий Александрович «отжимал» доходный дом Рукавишниковой Эммануил знал прекрасно. Раньше не понимал. Думал, что обычная глупая выходка. Сейчас же все встало на свои места. Не глупая и не выходка…
[1] Liberté, Égalité, Fraternité (фр.) – Свобода, равенство, братство.
  
Часть 1
 
Глава 3
 
23 апреля 1893 года. Гатчина 
Мой кортеж подъехал к парадному подъезду Гатчинского дворца, и я заглушил мотор.
Пять новых автомобилей, которые визуально очень напоминали Ford T. Прям крепко. Внутри, конечно, отличались и заметно. Но они ездили и получились на удивление крепкими.
Да, я перестраховывался.
И в пятом автомобиле перевозил запас запчастей на все случаи жизни. Включая подходящий инструмент. Но в целом от Георгиевского дворца на Адмиралтейской набережной до Гатчины и обратно они ездили достаточно стабильно. Хотя эта практика – возить автомобиль с запчастями, навела меня на мысль о пикапе с небольшим краном и лебедками. Этакой ремонтно‑восстановительной модификации.
Но потом.
Сейчас же вышел на брусчатку и стал снимать защитный дорожный костюм. Мне надоело постоянно переодеваться, поэтому заказал из плотного шелка что‑то вроде просторного комбинезона. В сочетании с шейным платком он отлично спасал одежду от запыления и прочего загрязнения. Даже брызги грязи из луж не сильно сказывались.
Снял его.
Перед тем снял дорожные очки и шлем – льняной с кожаной покрышкой, защищающий волосы от ветра, пыли и грязи.
Осмотрел себя в небольшое дорожное зеркало.
Поправил укладку волос, которая явно слетела.
Мне протерли сапоги тряпкой для пущего блеска. И прихватив папку, я отправился на прием родителя – императора всероссийского. Прекрасно зная, как ему нравиться эти маленькие чудеса. Только подъехал. Сразу к нему. А вид – словно полчаса или дольше прихорашивался после прибытия…
Сегодня я был максимально правильным.
Безупречный мундир морского лейтенанта, фуражка на локте. Кортик… револьвер. Вот да – с револьвером я расстаться не мог себе позволить. А раздражающий отца кавказский кинжал оставил в автомобиле. И папах никаких не надевал.
Размеренный, но довольно быстрый чеканный шаг.
Длинный коридор.
Впереди семенил слуга, едва успевающий «показывать дорогу», а не догонять меня. Он был уже в годах и не привык к такому шагу.
И вот угловой кабинет.
Круглый.
Слуга запыхавшийся постучался и доложился.
Открыл дверь, и я нырнул внутрь.
Папа смотрел на меня подозрительно прищурившись. Так‑то я знал, что он мысленно уже последние две недели находился в Петергофе. Буквально «сидел на сумках» и все ждал подходящей погоды, чтобы не разочароваться. А тут я. И вокруг дворца не катаюсь без глушителей. Да и выгляжу прилично.
Явно какой‑то подвох.
– Садись, – кивнул он мне.
И тут мы услышали быстрые, легкие шаги. Это мама.
– Сынок. Почему ты не предупредил?
– Предупредил? Мне нужно предупреждать, что я приеду домой?
Родители переглянулись и с тревогой в глазах уставились на папку, что я притащил.
– Дядя Леша написал мне, что дескать, ты его при морских офицерах называешь боровом. – наконец, произнес Александр.
– Отпиши ему, что его обманывают.
– Но ты же его так называешь, – растерялся Александр III.
– Но никогда при нем.
– Ему донесли.
– Верные ему люди. Поэтому если ты напишешь, что эти мерзкие слова мне приписывают, и что все это слухи, то он сам может начать снимать или наказывать своих же людей.
– Думаешь? – усмехнулась мама.
– Он же глупый, – пожал я плечами. – Может, и получится. Тем более что ты обычно не врешь.
– Я напишу ему. – улыбнулась Дагмара. – Скажу, что провела с тобой беседу. Ты все отрицал. А проверка через полицию и жандармерию показала – слухи про тебя такие распространяют.
– Только прощу – без имен. Просто обиженные. Пускай ищет ветра в поле. – заметил я. – В такой ситуации обычно думают на тех, кто лично неприятен по какой‑то причине из ближнего окружения и вообще начинают охоту на ведьм. Маленькую. Но и она – хлеб.
– Разумеется, – кивнула мама усмехнувшись.
– Экий ты стал сынок, – покачал головой Александр III. – Что за муха тебя укусила?
– Древняя муха, папа. Видно, в спячке лет сто пролежала. Как цапнула Екатерину нашу Великую и всех ее фаворитов да деятелей эпохи, так и слегка. Кровь переварить не могла. Лежит такая, глазенки на выкате, вздохнуть не может. А тут я. Цап меня – вот всю заразу и передала.
– Шуткуешь все. – поморщился император. – Я же серьезно?
– А серьезно, как на сие ответишь? Муха обычная не кусает. Насколько я знаю, и комар не кусает, а втыкает хоботок, которым кровь откачивает. И пчела с осой, шершнем и шмелем не кусают, а жалят жалом.
– Жорж!
– Папа, я не знаю. – пожал я плечами, а потом добавил слова, от которых родитель мой буквально остолбенел. – Мне кажется, что я просто стал здоровым. От хворей избавился. Всех. И в первую очередь душевных.
– Неужто по юности хворал?
– Значит, хворал, раз себя так чувствую.
– Что в папке? – сменила тему мама.
Я открыл ее и достал первый листок, что там лежал.
– 93‑ий Иркутский полк, – прочитал я. – В нем кто шефом стоит?
– Ты и стоишь.
– Пап, сделай мне подарок на день рождения.
Император от этих слов прямо нешуточно так напрягся.
– Какой сынок? – спросила мама, когда театральная пауза стала затягиваться.
– Позволь сделать из него 1‑ый полк морской пехоты. И дай мне возможность вооружить, снарядить, обмундировать и выучить на свое усмотрение. Да штаты утвердить.
  
– Что, прости? – хлопнул глазами император.
– Морскую пехоту хочу возродить.
– Зачем?
– Давай начнем издалека. Зачем вообще нужна морская пехота?