Наследник империи. Дилогия (СИ)
— Кипят?
— Еще как. Дебаты об охоте на этих «слонов». Социалисты же… Как мне доложил утром Зволянский, кружки социалистов — истекают ядом. Но ничего конструктивного. Одни оскорбления, обвинения и чернушные эпитеты.
— Да уж, — покачал головой император, — он умеет потыкать палочкой в эти змеиные кобла. А кто это вообще такие — социалисты?
— Народовольцы. Новомодное их название, хотя по сути своей, тоже самое. Там есть какие-то отличия. Но ей богу, я так толком и не поняла. У меня было ощущение, что это все просто один кипящий котел.
— А… хм… То есть, наш Жорж этими двумя газетными листками смог натравить либералов на народовольцев?
— Именно милый, именно. А раньше либералы были той самой частью нашего общества, которая их активно поддерживала.
— Я, признаться, вынес из этого листка совсем иное. Будто бы он предлагает отказаться от бога, превозносит Наполеона с Бисмарком и вообще какой-то вздор несет.
— Наполеона и, прости господи, Бисмарка он действительно хвалит.
— Вот!
— Но только как людей, что старались ради своего отечества. И в этом я с ним, пожалуй, соглашусь. Не на людях, конечно, а так — приватно. И я бы хотела, чтобы Бисмарк родился в Дании, а не Германии.
— Минни⁈ Ты ли это⁈
— Я последнее время много думаю над тем, куда заводят нас наши дела, — медленно произнесла она. — Посмотри на наш двор. Он стал совсем французским. И это касается не только двора. Мы все больше и больше растворяемся во Франции.
— Вздор! — отмахнулся Александр Александрович. — Мы только приехали из Беловежской пущи. Прекрасные русские места! Какая Франция?
— Ты пил там французский коньяк, общаясь по-французски с подданными. Да, не только. Но изрядно. Жорж в этом прав. Мы ведем себя как туземцы какие-то, что преклоняются перед «белым господином».
— Это он так говорит?
— Говорил. Когда мы ехали с Кавказа. Его бесит то, что у нас английская, французская и германская партии при дворе бодаются за влияние на тебя и интересы соответствующих стран. Но совсем нет русской партии. Выглядит все так, словно мы колония какая-то. Белые негры. Это ведь кошмар! Вот ответь мне, почему при английском дворе нет русской партии, а при русском дворе есть английская?
— Английская партия слаба, — буркнул Александр III.
— Зато безгранично сильна французская. При том, что во Франции даже не монархия. Они открыто выступают с гонениями на членов королевского дома. А мы с ними в десны целуемся.
— Как-как?
— Это выражение Жоржа.
— Мне кажется, что он излишне нагнетает.
— Едва ли… Пока ты, мой милый, ездишь по рыбалкам и охотам, правит твой брат — Владимир, который едва ли не на Елисейские поля отчитывается о своей службе.
— Ты опять за старое⁈ — рыкнул Александр III.
— Сын тоже это видит. И не только сын. Не хочу называть имен, но офицеры на Кавказе…
— Хватит! — рявкнул император.
— Как знаешь, — холодно процедила императрица, изобразив удивительно выражение лица. Этакую смесь брезгливости и равнодушия.
— Минни, милая моя Минни! — спохватился Александр Александрович. — Ты просто злишься на Марию Павловну за ту ее выходку. Когда же ты ее простишь?
— Когда Владимир Александрович подаст в отставку. Со всех постов.
— Ну что за вздор? Он нужен мне!
— Зато ты ему не нужен! Злые языки говорят, что он…
— Минни! — воскликнул император. — Хватит! Прошу!
— Как вам будет угодно, ваше императорское величество. — холодно процедила Мария Федоровна.
— Ну пойми, дорогая, мне просто больше не на кого опереться. Только Владимир держит всех этих мерзавцев в кулаке. Кто вместо него? Кто? Нет, ты скажи! Я жду!
— Наш сын, Жорж. — с едкой полуулыбкой произнесла супруга. — Ники будет править, Жорж — управлять.
— Довольно! Ты… ты что, серьезно? Он же ребенок!
— Михаил Николаевич предложил его оставить на Кавказе. Ради здоровья. Возобновив должность наместника. Я в шутку у него спросила, не желает ли. Он решительно отказался. Когда же я попыталась надавить, он поставил условие — дать ему карт-бланш действовать по заветам Ермолова и иже с ним.
— Серьезно? — удивился император.
— Он говорил предельно серьезно. И я по глазам видела — не бравирует и не шутит. Да и опрос казаков показал — он не только инициировал нападение, но лично отстреливал разбойников. Убивал людей, милый. Не испытав ни малейшего морального терзания. Дурных людей, но… ты понимаешь? Много из наших так себя проявят? Михаил Николаевич, когда я ему этот разговор пересказала, уговаривал, просто умолял меня убедить тебя, милый, поставить Жоржа над Кавказом. Говоря, что через пятнадцать — двадцать лет более преданной престолу и лояльной провинции будет не сыскать.
— Хм… Нет. — покачал головой император. — Его выходки показывают, что он еще мальчишка.
— Как знаешь, — пожала плечами Мария Федоровна. — Если тебе брат важнее родных детей. Притом брат, что постоянно интригует против тебя. А ты ради него, собственных детей…
— Прекрати!
Мария Федоровна фыркнула и вышла, оставив Александра Александровича наедине с самим собой, ну и газетой. Которую, впрочем, перечитывать он не стал.
Просто скомкал и бросил в угол.
Он чувствовал себя отвратительно. Каждый раз, когда она так поступала, его накрывало чувство вины, будто он обидел нежное, хрупкое создание.
А брат…
Боже! Он просто разрывался, не в силах сделать этот выбор. Раньше его Минни так вопрос не ставила. Просто ворчала. Сейчас же, словно на нее что-то нашло. Словно она снова с Марией Павловной поругалась.
— Ох уж эти женщины… — тяжело вздохнул Александр III.
Прошелся по комнате.
Поднял газету.
Разгладил.
И присев на кушетку у окна, начал читать. Добрую половину оборотов он не понимал, да, но слова жены и Победоносцева его зацепили. Ему хотелось увидеть то же самое, что они говорили. Но было сложно. Потому как у него вновь в ушах загудело от злости, когда глаза наткнулись на предложение вывести бога за скобки. Понимал, что это игра. Но терпеть ее было совершенно невыносимо.
Добрую четверть часа бился.
Бросил.
Было бесполезно. Он не мог спокойно это читать.
Поэтому несколько помедлив, император вызвал секретаря и надиктовал ему телеграмму Владимиру Александровичу. Приглашение на рыбалку. Маленькую. Семейную. Ему хотелось понять, какая кошка пробежала между Минни и Марией Павловной. И как-то уже уладить эту ситуацию.
* * *— Сергей Эрастович, — дружелюбно произнес я, отвечая на приветствие входящего человека, — рад вас снова видеть.
— И я вас, Георгий Александрович. И я.
— Это то, что я думаю? — спросил я, кивнув на большой кофр, который он поставил у стенки.
— Да, хотя… мой долг вас отговорить. Эти люди оступились и сотрудничать с ними не лучший выбор.
Я криво усмехнулся.
При расследовании полиция и жандармы порой выходили не на тех людей. И им не всегда удавалось остановиться вовремя. По разным причинам. Например, опасные обстоятельства всплывали в суде во время публичных слушаний или еще как оказывались обнародованы.
В этом случае человек, отвечавший за расследования, становился козлом отпущения. Тихо-тихо. В большинстве случаев их просто увольняли из органов без права ношения мундира. Иногда — по «третьему пункту», то есть, статье 838 III книги Свода военных постановлений, если были подозрения в умышленности содеянного. Что становилось «волчьим билетом», с которым не брали даже в сторожа. Никто не любил бывших сотрудников, что каким-то образом вызвали сильное раздражение у начальства.
Времена были такие.
Когда была важна тишина и благолепие любой ценой. Пусть все развалится, сгниет и передохнет, но благопристойно.
Мда.
Впрочем, самый сок, конечно, заключался в следующей стадии «замятия» проблемы. Когда следователя не просто увольняли по третьему пункту, а либо после этого убивали, либо по сфабрикованному делу отправляли «далеко и надолго», в расчете, что среди уголовников бывшие сотрудники долго не живут.