Наследник империи. Дилогия (СИ)

Очень в этом помогал навык рисования, который у оригинального Георгия был весьма недурен. Да, он практиковал в юности в основном акварель, которая никуда не годилась. Но и карандашом владел. Не так, как хотелось бы, но владел. И руки помнили, даже несмотря на то, мое сознание заместило большую часть его личности.
Достал я те скетчи.
Разложил.
Начали обсуждать.
Да так до вечера и просидели. Уильям делал наброски, и мы по ходу дела их критиковали. Вместе, что примечательно. Моррис и сам хорошо чувствовал стиль и понимал неуместность элементов.
  
Пора было уже закругляться.
Поздно.
И я пригласил его отужинать, чтобы еще немного поболтать, обсуждая разные решения. Он согласился. Но почти сразу он у меня спросил, меняя тему:
– Вы ведь знаете, что я социалист?
– Знаю, конечно.
– И все равно пригласили.
– Потому что вы в первую очередь вы хороший специалист в своей сфере. Профессионал.
– Но я социалист.
– Так и я социалист, – улыбнулся я.
– ВЫ⁈ – ахнул Моррис. – Но как же ваше интервью⁈ То, в котором вы совершенно уничтожали социалистов! Выставляя их предателями национальных интересов.
– Что такое социализм? Только кратко. На уровне афористичной идеи.
– Социализм – это равенство условий. – после долгого размышления, произнес Уильям.
– Когда я задумывался над этим вопросом, то насчитал десятки трактовок. И большая часть подходов опиралась на ряд фундаментальных ошибок. Первая и главная – природа человека. Он не идеален, и таковым быть не может. Он разный, а негативные мотивации в его природе безраздельно доминируют над позитивными. Из этого можно сделать вывод, что войны никогда не прекратятся, что люди будут объединяться в группы для борьбы за территории и ресурсы. Как их ни воспитывай. Пока человек остается человеком его природе не измениться. И строя модель общества, это нужно учитывать.
– А что не так в равенстве условий?
– Невозможность их выполнить. Один человек мужчина, второй женщина. У них по умолчанию отличная физиология. Мы как вид обладаем половым диморфизмом. И это никуда не деть. Но даже внутри полов имеется не только дифференциация по направленному и естественному отбору, но и индивидуальная изменчивость. В одной семье родились два брата. У одного рост пять футов, у второго – шесть. Это уже порождает неравенство условий.
– Это утрирование.
– Увы, нет. А таланты и врожденные способности вы тоже за борт выкинете? Равенство условий возможно только в ситуации, когда у нас есть универсальный типовой человек, лишенный половой и иной дифференциации. Это все идеализм, который растет из головы Гегеля. Увы.
Уильям Моррис нахмурился.
– Но вы же себя сами называете социалистом.
– Если отбросить идеализм и попробовать взглянуть на социализм с позиции обычного, житейского материализма и прагматизма, то у нас для него остается только социальная ответственность и социальная справедливость.
– То есть, социал‑демократия, – усмехнулся Моррис.
– А вот нет, – покачал я головой. – Социал‑демократия – это популизм во многом. Не более.
– Тогда поясните, я вас не понимаю.
– Возьмем положение рабочих и крестьян. Если выкинуть в мусорную корзину риторику идеалистов о классовой борьбе и угнетении трудящихся…
– Почему выкинуть?
– Я считаю это все удобными политическими спекуляциями, не более. Так вот, если их выбросить, то есть куда более простое и прагматичное объяснение необходимости улучшать положение рабочих и крестьян. Их уровень жизни и образования повышает градус цивилизованности, открывая доступ к новым технологиям и возможностям. Что облегчает труд, продлевает жизнь, насыщает ее, открывает творческий потенциал и так далее. И в отличие от тезисов идеалистов о правильном обществе здесь цель проще и банальнее. Если мы не выйдем в космос, если мы не научимся быстро и дешево путешествовать между звездами, то мы обречены на вымирание.
– Почему? – удивился Моррис.
– Все проходит, как сказал царь Давид. И это солнце не вечно. Рано или поздно оно погибнет. Вот. А до ближайших звезд около сотни световых лет. Вы знаете, сколько это?
– Нет.
– Световой год – это расстояние, которое свет проходит за год. Оно чудовищно. Например, до Луны он добегает где‑то за секунду, может, чуть дольше. Понимает масштаб проблемы?
– Вы думаете, что ее не решат?
– Решат, обязательно решат. Но для этого нужно сделать так, чтобы общество имело мотивацию и возможности. А возможности всегда упираются в уровень жизни и цивилизованности. А любые потрясения и тем более крупные восстания ВСЕГДА снижают уровень жизни простого населения. Причем порой настолько, что и за полвека не нагнать.
– Это плата.
– За новые права, да, – криво усмехнулся я. – Которые, в сущности, есть фикция. Важно, как люди живут на самом деле, а не на бумаге.
– Что значит фикция? Есть же неотъемлемые права…
– Дорой Уильям, – перебил я его, – представьте, что вы зашли к голодным гиенам в вольер. Поможет вам неотъемлемое право на жизнь?
– Это другое.
– Нет, не другое. Неотъемлемое право – это то, что у вас от рождения и не зависит ни от чего. Например, рука или нога. И как показал пример с гиенами, неотъемлемых прав у человека нет. Никаких. Не нравятся гиены? Отправляйтесь к дикарям. Один. Долго вы проживете? Вот. Любое право – это следствие социального договора. Люди просто договорились, что вот такие права нужны для того, чтобы общество могло функционировать нужным образом. Не более. И тут главное – соблюдать баланс.
– В чем? Права или есть, или их нет. А баланс – это равновесие между разными элементами. Или вы о классовых привилегиях?
– Да ну, – отмахнулся я. – Вас на трибуну тянет, лозунгами толпу агитировать. Нет. Любое право имеет противовес – обязанность. Если прав больше обязанностей, то общество распадается, либерализуясь. Если обязанностей больше – подмораживается или парализуется.
– Именно по этому причине я противник государства! – решительно произнес Уильям. – Не через революцию. Нет. С ростом самоуправления оно просто станет ненужным.
– Наивно, – улыбнулся я.
– Но почему же?
– Война и борьба, коррупция и измена… человек, как я выше говорил, несовершенен и скорее плох, чем хорош. Борьба крупных групп за ресурсы непреодолима. Это часть нашей природы. Ее не изменить.
– Если все…
– Если все люди, – снова перебил я его, – станут миролюбивы и прекратят войны, рано или поздно мы столкнемся с инопланетными цивилизациями. И нас попросту уничтожат.
– Почему? Если они достаточно высокоразвиты, то должны быть тоже миролюбивы.
– Кому должны? – улыбнулся я. – Борьба за ресурсы между видами и цивилизациями неизбежна. А любой пацифизм как идея не жизнеспособен у доминирующего вида. Для коровы, которую едят – да, вполне. Но волки за свою кормовую базу будут бороться, и львы, и прочие им подобные. Вы хотите быть коровой?
Уильям нахмурился.
– И как вы видите государство? – наконец он спросил.
– Идеальное общество невозможно, потому что у нас нет идеальных людей. Из‑за чего отказаться от государства мы не сможем, но и все ему доверять нельзя. Парализует. Поэтому на низовом уровне нужно много самоуправления. Все низовое регулирование и самозащиту я бы отдал простым людям. Это радикально смягчить их жизнь, снизив пропорционально нагрузку на аппарат управления и контроля.
– А выше?
– А чем выше мы поднимаемся в самоуправлении, тем больше проступает главный недуг демократии. Чем выше, тем чаще выборы выигрывает не тот, кто действительно толков, а тот, кто умеет себя хорошо продать. Раз. И два – деньги. На избирательную кампанию нужны деньги. А кто девочку платит, тот ее и танцует, как известно. Это все очень скоро превращается в систему лоббирования. Что мы повсеместно и наблюдаем.
  
– Если же нет демократии, то нет и связи с землей!
– Как будто она есть при демократии, – фыркнул я. – Посмотрите на цирк, что творится во Франции или США. Да и у вас в Англии идиотизмом Парламента можно дома зимой отапливать. А обратную связь или связь с землей, как вы ее назвали, можно организовать самыми разными способами. Например, в России есть институт флигель‑офицеров и флигель‑генералов. Это система личных представителей – глаза и уши правителя. Но этот институт, правда, сейчас не работает.