Наследник империи. Дилогия (СИ)

– Лорд Розбери. – произнесла он и указала на него пальцем.
Я обернулся и улыбнулся еще шире.
Бедный мужчина стоял с маской ужаса на лице, словно он смерть встретил или что‑то аналогичное. Я ему подмигнул. И этот бедолага с тем же выражением лица рухнул на колени.
– Что ты с ним сделал? – нервно сглотнув, спросил Ники.
– Да ничего особенного. Просто неудачно пошутил. Кто же знал, что он такой слабенький…
  
[1] 10 000 фунтов стерлингов это примерно 94 600 рублей.
[2] Ранний час с точки зрения аристократов, то есть, часов девять‑десять утра.
[3] Здесь идет отсылка к песне «Арлекины» от GROG25.
  
Часть 2
 
Глава 10
 
15 декабря 1893 года. Зимний дворец 
Дела привлекли императора в столицу.
Он не хотел.
Не любил ее. Но приехал. Что было своего рода подвигом, так как чувствовал он себя скверно. Да – лучше, но все еще болел.
И я родителей вынужденно навещал.
Каждый день.
Благо что жил считай в соседнем здании, и мама бы не поняла, если бы я стал манкировать этой обязанностью. Все ж таки отцу действительно становилось легче, когда он был окружен супругой и детьми.
Сегодня мы тоже сидели.
Император в это время читал газету. «Новое время», хотя, конечно, никому в Свете в этом не признался бы. Но Суворин с моей подачи открыл там рубрику «Городок», где публиковал анекдоты. И отец на них подсел. Порой нам их пересказывая. Что было особенно пикантно, так как приличную их часть придумывал я, переделывая шуточки из будущего.
Ники и Михаил играли в шахматы.
Ксения и Ольга обсуждали с мамой родственников по фотокарточкам. Перемывали кости милейшим образом. Я же иногда вставлял реплики и со скучающим видом читал книгу по паровым машинам.
И вот во время этой идиллии зашел секретарь императора и сообщил о важной корреспонденции. Императрица жестом подозвала его к себе и хмыкнула, обнаружив письмо, подписанное почерком сестры.
– Кому там неймется? – глухо спросил Александр III.
– Это от Александры.
– Кланяется? – не отрываясь от газеты, спросил император.
– Столь неприлично толстым письмом? – удивилась Мария Федоровна, вскрывая конверт.
Все напряглись.
Даже я.
Мария Федоровна же начала читать. Про себя.
Через полминуты ее брови поползли вверх. Еще через минуту она поднесла ладонь к губам. А еще через две издала звук, средний между кашлем и всхлипом, и посмотрела поверх письма на меня.
Я же равнодушно показал ей на книгу, которую читал. И даже наклонил ее, показывая схемы какого‑то оборудования.
Наконец, все прочитав, она произнесла, глядя на мужа:
– Милый. Милый, отложи газету. Это надо читать вслух. Дети пусть тоже слушают. Не пройдет и недели, как об этом всем станет судачить вся Европа. Пусть лучше так – из первых рук.
Император промолчал и не шелохнулся.
Остальные тоже продолжили заниматься своими делами, впрочем, я заметил – ушки‑то навострили.
«Дорогая моя сестрица! Не знаю, с чего начать, потому что за тридцать лет в Англии я не видела ничего подобного и, полагаю, уже не увижу, ибо такое случается раз в столетие. Речь о твоем Жорже.» 
Газета в руках императора опустилась на дюйм. Над ее краем показались внимательные глаза.
«Начну с того, что на дне рождения моего дорогого Берти твой сын произвел фурор еще в дверях. Минни, что вы с ним делаете? Чем вы его кормите? Он вошел – и я не преувеличиваю – как молодой бык в оранжерею. Мундир на нем сидел так, что леди Аттли уронила лорнет в чашу с пуншем и не стала доставать. Наши джентльмены рядом с ним выглядели как сушеная спаржа» .
Михаил фыркнул.
Ники насупился, не отрываясь от шахматной доски.
Я же продолжал делать вид, что равнодушно читаю свою книгу.
«Дальше – хуже. Он собрал вокруг себя кружок дам и весь вечер рассказывал вещи, которые я не решусь доверить бумаге. Смысл его речей, если убрать сальные шутки про древних эллинов и сибирских медведей, сводился к тому, что английские мужья пренебрегают женами, оттого слабы телом и скудны умом, и что настоящий мужчина должен есть много мяса, уделять много времени физическим тренировкам и женщинам. Да‑да. Женщинам. Но подчеркивал особо – своими женщинами, то есть, женами. Чем оставил неизгладимое впечатление в умах всех наших дам, которые истинно уверовали в его слова о мужской силе, исходящей от женского естества.» 
Император Александр III издал глухой рокот. Аж газета затряслась. Он отлично знал нравы Высшего Света Великобритании и оценил особо сочность анекдота.
«Но и это, моя дорогая сестра, еще цветочки. Ягодки состоят в том, что твой сын в течение вечера удалялся показывать библиотеку пять – я подчеркиваю, милая, пять раз. И все – замужним дамам. Я не была бы уверена в количестве, ибо держался он безупречно, но у всех пятерых по возвращении было одно и то же выражение лица. А я замужем тридцать лет, и я знаю это выражение лица» .
– Кхм! – сказал император и закрылся газетой полностью.
– Мама, а что за выражение?.. – начала Ольга.
– Вырастешь – узнаешь. – буркнула Мария Федоровна, сквозь улыбку. – Ну или Ксения расскажет, позже, чтобы не смущать никого. Читаю дальше.
«Что творится в Лондоне теперь – не поддается описанию. Свет гудит уже месяц. Но гудит не так, как ты думаешь. Скандала нет. Есть нечто гораздо худшее: восстание. Натуральное восстание! Революция!» 
Мария Федоровна подняла глаза, убедилась, что аудитория внимает, и продолжила с видимым наслаждением:
«Наши леди словно сговорились. Причем не по отдельности. По отдельности английская жена терпела и не такое. Нет. Они после нескольких встреч объединились в общество „Мужской силы“ и выступили словно единый полк. Они теперь собираются на свои чаепития и возвращаются оттуда с одинаково поджатыми губами и требованиями. Леди Р. заявила мужу, что, если он еще раз уедет на всю ночь в свой клуб, она наймет личного учителя гимнастики „для общего развития“. Герцогиня С. отказала герцогу от спальни „до появления заметных результатов“, заявив, что тот слишком слаб для нее. Бедный лорд У., говорят, третий день ночует в Мальборо‑клубе, потому что боится явиться домой. Мой Берти хмуриться и ворчит, дескать „этот русский мальчишка расшатал вековые устои“. Но я заметила – он постоянно косится на меня, и неделю назад начал посещать конные прогулки. Для общего развития, как он заметил» .
Ники потер лицо, стараясь таким образом скрыть улыбку. Он прекрасно знал, что его брат устроил на приеме. И он считал это ужасным. Но такая подача. Она его веселила, хотя он и старался всем своим видом показать осуждение.
Михали и Ксения хихикали. Император за газетой издавал ритмичные звуки, похожие на работу далекого парового молота. Только Ольга хмурилась, силясь понять, чего все ржут.
– Тише вы! Тут самое главное. – Мария Федоровна перевернула лист.
«Но знаешь, что во всей этой истории поистине ужасно, дорогая сестра? Королева. Мы все ждали, что она разгневается. Наиболее пострадавшие джентльмены отправили депутацию своих матерей, деликатно прося ее величество вмешаться и успокоить дам, ибо дальше так жить решительно невозможно. И знаешь, что она ответила? Она выслушала, поджала губы и произнесла: „Посему оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей“. Процитировала Писание! А потом прибавила: „Я не вижу в требованиях леди ничего, что противоречило бы Писанию или интересам короны. Ступайте“. И милая сестренка, я видела своими глазами – когда депутация выходила, она улыбалась. Виктория улыбалась! Я не видела, чтобы она улыбалась уже много лет. Ей это нравится! Ей это положительно нравится. Она теперь каждое утро требует свежие сплетни к завтраку раньше правительственной почты и, по словам фрейлин, называет это "мой десерт».'