Собрание сочинений в 12 т. Т. 7
- Проткнуть его шпагой, - договорил Бен-Зуф.
Установив, что видимое движение Солнца происходит в обратном направлении, Сервадак и его денщик должны были бы обратить внимание и на другие перемены в окружающем мире, произошедшие в памятное мгновение новогодней ночи; будь они тогда способны наблюдать, их, несомненно, поразило бы, как невероятно изменились атмосферные условия. В первую очередь это коснулось их самих. Они чувствовали, что дыхание у них стало учащенным, как это бывает при восхождении на гору, когда воздух становится разреженным и, следовательно, менее насыщенным кислородом. Кроме того, голоса звучали глуше. Оставалось предположить одно из двух: либо притупился их слух, либо воздух вдруг стал хуже проводить звук, чем раньше.
Но в эту минуту Сервадаку и Бен-Зуфу было не до изменений физических свойств природы; они направлялись прямо к Шелиффу по крутой тропинке между прибрежных скал.
Погода отличалась от вчерашней, сплошного тумана уже не было. Небо, окрашенное в какой-то странный цвет, вскоре обложило тяжелыми, низкими тучами, и уже нельзя было проследить за светоносным путем Солнца от одного горизонта до другого. Все предвещало ливень или сильную грозу. Но дождь все не шел: очевидно, водяные пары еще недостаточно сгустились.
Впервые море у этих берегов казалось совершенно пустынным; на сероватом фоне неба, сливавшегося с водой, - ни паруса, ни дымка парохода. А горизонт (или то был обман зрения?) необычайно сузился как со стороны моря, так и со стороны равнины. Исчезла бесконечность его далей, словно земной шар стал выпуклее.
Капитан Сервадак и Бен-Зуф шли быстро в полном молчании; вскоре они оказались неподалеку от места поединка, находившегося в пяти километрах от гурби. Оба почувствовали в это утро, что их организм изменился. Они еще не отдавали себе в этом полного отчета, но им словно легче стало нести свое тело, словно у них крылья выросли. И все же, если бы Бен-Зуф захотел облечь в слова свои ощущения, он наверное сказал бы, что ему «вроде как бы не по себе».
- А главное, мы позабыли заправиться, - ворчал он.
Такая забывчивость, бесспорно, не была свойственна нашему доблестному воину.
Вдруг слева от тропинки послышался визгливый лай; из чащи мастиковых деревьев выскочил шакал. Он принадлежал к особой разновидности африканских шакалов, у которых шкура пятнистая, а лапы с наружной стороны полосатые, причем полосы, как и пятна на шкуре, - черные.
Шакалы опасны только тогда, когда охотятся стаей. В одиночку это животное не страшнее собаки. Не такой человек был Бен-Зуф, чтобы испугаться шакала, но Бен-Зуф не терпел их породу потому, может статься, что она не представлена на Монмартре.
Выбравшись из зарослей, зверь забился в расщелину у подножья утеса высотой с добрых десять метров. Он посматривал на пришельцев с явной тревогой. Бен-Зуф сделал вид, что замахивается на него; угрожающее движение спугнуло зверя; к великому удивлению капитана и денщика, он подпрыгнул вверх и сразу очутился на вершине утеса.
- Вот так циркач! - воскликнул Бен-Зуф. - Подпрыгнул на целых тридцать футов!
- А ведь верно, черт возьми! - задумчиво сказал Сервадак. - Я в жизни не видывал такого прыжка!
Усевшись на скале поудобней, шакал наблюдал за путниками с ехидным видом. За это Бен-Зуф решил его проучить и схватил камень.
Камень был очень крупный, но показался денщику легким, как губка.
- Бесовское отродье, - сказал Бен-Зуф, глядя на шакала, - бросать в него таким камешком, все равно что сдобной булкой швыряться! Но почему камень хоть и велик, а ничего не весит?
За неимением ничего подходящего Бен-Зуф все-таки метнул в неприятеля «сдобной булкой».
Бен-Зуф промахнулся. Однако было ясно, что он питает к шакалу далеко не миролюбивые чувства; зверь благоразумно пустился наутек, перескакивая через изгороди и деревья, и скрылся из виду в несколько гигантских прыжков, на которые способен разве только кенгуру, да и то сделанный из резины.
А камень, не попав в живую мишень, описал длиннейшую дугу, перелетел через утес и упал в пятистах шагах от него.
- Ах ты племя бедуинское! - выругался потрясенный Бен-Зуф. - Этак я, пожалуй, переплюну самую мощную гаубицу!
Бен-Зуф находился в ту минуту немного впереди капитана, подле рва с водой шириною в десять футов, через который им предстояло перебраться. Бен-Зуф разбежался и прыгнул через ров с азартом завзятого гимнаста.
- Это еще что такое! Куда ты, Бен-Зуф! Разобьешься, олух!
Эти слова вырвались у капитана Сервадака, когда он увидел, что его денщик парит в воздухе, футах в сорока над землей.
Сообразив, какая опасность угрожает Бен-Зуфу при падении, Гектор Сервадак бросился за ним и тоже хотел перескочить ров; но мускульное напряжение, которое он при этом сделал, оказалось настолько сильным, что его подбросило вверх на высоту около тридцати футов. На лету он столкнулся с падавшим Бен-Зуфом. Затем, повинуясь в свою очередь закону тяготения, он и сам полетел вниз с возрастающей скоростью, однако, коснувшись земли, испытал толчок не больший, чем если бы спрыгнул с высоты четырех-пяти футов.
- Вот так так! - вскричал Бен-Зуф, покатываясь со смеху. - Да мы с вами клоунами сделались, господин капитан!
Несколько секунд Гектор Сервадак стоял в глубоком раздумье; затем подошел к денщику и, положив руку ему на плечо, сказал:
- Не улетай, Бен-Зуф, пожалуйста, и посмотри на меня внимательно! Я, должно быть, еще не проснулся; разбуди же меня, ущипни хоть до крови, лишь бы помогло! С ума мы сошли, что ли, или грезим наяву?
- То-то и дело, господин капитан, - отвечал Бен-Зуф, - что наяву со мною такого не случалось, а только во сне, когда, бывало, привидится, будто я птичка и будто мне перемахнуть через Монмартр все равно, что через свою фуражку перешагнуть. Нет, все это чудно как-то. С нами что-то случилось; мало того, случилось такое, чего ни с кем еще не приключалось. А может, как раз на алжирском побережье такое и бывает?
Гектор Сервадак стоял, словно громом пораженный.
- С ума сойти можно! - воскликнул он. - Так это не сон, не бред!
Но Сервадак не принадлежал к числу людей, способных бесконечно лохмать себе голову над загадкой, которую в этих условиях было очень трудно разгадать.
- Что ж! Будь что будет, - сказал он, решив ничему больше не удивляться.
- Да, господин капитан, - ответил Бен-Зуф, - и прежде всего доведем до конца наше дельце с графом Тимашевым.
За рвом раскинулась лужайка, поросшая бархатистой травой и обрамленная чудесными деревьями, посаженными с полвека назад, - вечнозелеными дубами, пальмами, рожковыми деревьями, смоковницами, между ними росли кактусы и алоэ, а кое-где высились огромные эвкалипты.
Эта защищенная со всех сторон площадка и была выбрана для поединка.
Сервадак окинул беглым взглядом лужайку и, убедившись, что никого нет, сказал:
- Тьфу ты, пропасть! Мы все-таки пришли на наше свидание первыми!
- Или последними, - возразил Бен-Зуф.
- Как так, последними? Да ведь еще девяти нет, - ответил Сервадак, вынимая из кармана часы, которые перед уходом из гурби поставил по солнцу.
- Господин капитан, видите ли вы там, за облаками, этакий белесоватый шарик? - спросил денщик.
- Вижу, - ответил капитан, глядя на еле различимый в тумане диск, стоявший в зените.
- Так вот, - продолжал Бен-Зуф, - этот шарик и есть солнце либо его заместитель по должности.
- В январе месяце солнце в зените, да еще на тридцать девятом градусе северной широты? - вскричал Сервадак.
- Оно самое, господин капитан, и не извольте гневаться, а только оно показывает, что сейчас полдень. Солнце, как видно, сегодня торопится, и я готов пари держать на миску кускуса, что оно зайдет через три часа.
Гектор Сервадак стоял молча, скрестив руки на груди. Затем он сделал полный оборот вокруг себя, что давало ему возможность оглядеть весь горизонт.
- Нарушены законы тяжести! Страны света переместились, - шептал он, - день стал вдвое короче!… Стало быть, мой поединок с графом Тимашевым откладывается на неопределенный срок! Нет, тут что-то неладно! Это не я спятил, черт побери! Ни я, ни Бен-Зуф.