Собрание сочинений в 12 т. Т. 7
ГЛАВА ВТОРАЯ,
в которой запечатлены внешние и внутренние черты капитана Сервадака и его денщика Бен-Зуфа
В последний день того года, когда происходили описываемые события, в одном из послужных списков, хранящихся в военном министерстве, можно было прочитать следующее:
«Сервадак Гектор, родился 19 июля 18… г. в Сен-Трелоди, - кантон и округ Леспарский, департамент Жиронды.
Годовой доход: Тысяча двести франков ренты.
Срок службы: 14 лет 3 месяца и 5 дней.
Служба и боевые походы: Училище Сен-Сир - 2 года. Военно-инженерное училище - 2 года. 87-й линейный полк-2 года. 3-й стрелковый полк - 2 года. Служба в Алжире - 7 лет. Поход в Судан. Поход в Японию.
Служебное положение: Капитан штаба французских войск в Мостаганеме.
Знаки отличия: Награжден орденом Почетного Легиона 13 марта 18… г.».
Гектору Сервадаку минуло тридцать лет. У него не осталось ни родных, ни близких и почти никакого состояния; но, равнодушный к богатству, он был неравнодушен к славе; пылкое воображение сочеталось в нем с острым природным умом, помогавшим в любую минуту не только подшутить, но и ответить на шутку; он отличался великодушием и беззаветной храбростью, за что, очевидно, и стал баловнем бога войны, хотя доставил ему немало забот; однако, сколь это ни удивительно для сына Гаронны - гасконца, вспоенного молоком дюжей медокской виноградарши, он не вырос бахвалом. Таков был по своему внутреннему складу капитан Сервадак. Подлинный наследник героев, стяжавших лавры во времена ратных подвигов, Гектор Сервадак принадлежал к разряду тех очаровательных молодых людей, которых, казалось, сама природа предназначила для чего-то необычайного, ибо у их колыбели стояли две крестных: фея Приключений и фея Удачи.
Переходя же к описанию его внешности, скажем, что Гектор Сервадак был молодец хоть куда, пяти футов и шести дюймов росту, стройный и изящный; черные его волосы вились кольцами, руки и ноги были красивой формы, усики щегольски закручены, синие глаза смотрели прямо, - коротко говоря, созданный для того, чтобы нравиться, он нравился всем и - воздадим ему должное - не чрезмерно показывал, что догадывается об этом.
Признаться, - да и он сам в этом открыто признавался, - познания капитана Сервадака не превышали того, что положено знать. «У нас в артиллерии от дела не отлынивают», - говорят офицеры-артиллеристы, желая этим сказать, что не боятся работы. Зато Сервадак «от дела отлынивал» весьма охотно, ибо по натуре своей был в равной мере и праздным гулякой и стихокропателем. Но так как он схватывал все на лету, ему удалось кончить школу не из последних и поступить в штаб. Вдобавок он был недурным рисовальщиком и лихим наездником: даже своенравный скакун в манеже Сен-Сира - сменивший знаменитого «дядю Тома» - беспрекословно ему повиновался. В послужном списке Сервадака отмечено, что капитану неоднократно объявлялась благодарность в приказах по армии и, надо сказать, вполне заслуженно.
Известен такой подвиг Сервадака:
Однажды он вел по траншее группу стрелков. Гребень бруствера в одном месте осыпался под градом снарядов и перестал служить укрытием от картечи, которая косила людей направо и налево. Солдаты остановились в замешательстве. Тогда капитан Сервадак взошел на бруствер и своим телом закрыл брешь.
- Теперь проходите! - крикнул он.
И рота прошла под градом пуль, а командир остался дел и невредим.
По окончании Военно-инженерного училища Сервадак, не считая двух походов (суданского и японского), безотлучно находился в Алжире, при штабе подразделения войск в Мостаганеме. Получив приказ провести топографическую съемку местности между Тенесом и устьем Шелиффа, он поселился в гурби, который едва мог служить приютом во время непогоды. Но не в характере Сервадака было тревожиться из-за таких пустяков. Привольная жизнь среди природы привлекала его той свободой, какую давало ему положение офицера. Гектор Сервадак то бродил по песчаной отмели, то носился верхом на коне среди скал и не чрезмерно спешил закончить порученное ему дело.
Ему нравилось это почти независимое существование. Вдобавок он был не слишком обременен работой, и ему удавалось два-три раза в неделю ездить в Оран или Алжир и появляться на приемах у своего генерала или на балах у генерал-губернатора.
Здесь-то и довелось ему лицезреть госпожу де Л.; именно ей намеревался он посвятить то замечательное рондо, первое четверостишие которого только что увидело свет. Вдова полковника госпожа де Л. была молода, весьма хороша собой, весьма сдержанна, пожалуй, чуть-чуть надменна и не замечала, либо не желала замечать, нежные чувства, ею внушенные. Вот почему капитан Сервадак не решался пока признаться ей в любви. Он знал, что у него есть соперники, в том числе, как нам с вами известно, и граф Тимашев. Соперничество и вынуждало обоих противников скрестить шпаги, о чем молодая вдова не подозревала. Впрочем, имя ее, уважаемое в обществе, не было даже упомянуто.
Вместе с Сервадаком в гурби жил его денщик Бен-Зуф. Денщик был душой и телом предан офицеру, которому имел честь день-деньской услуживать. Будь у Бен-Зуфа выбор между должностью адъютанта при алжирском генерал-губернаторе и должностью денщика при капитане Сервадаке, он, не колеблясь, выбрал бы последнюю. Однако, если у Бен-Зуфа и не было честолюбия в отношении себя, то совершенно иначе относился он к служебным успехам своего начальника и каждое утро осматривал левое плечо его офицерского мундира: не вырос ли за ночь и на этом плече эполет?
Имя Бен-Зуфа может ввести в заблуждение: читатель решит, что наш доблестный солдат родом из Алжира. Ничуть не бывало! Это не имя, а прозвище! Позвольте, но почему же денщика, нареченного Лораном, именовали Зуфом? Почему Беном, если он родился в Париже, точнее на Монмартре? Вот исключение из правил, которое не взялся бы объяснить ни один самый ученый этимолог.
Итак, Бен-Зуф не только жил на Монмартре, но и был коренным жителем знаменитого Монмартрского холма, ибо Бен-Зуф увидел свет в квартале, расположенном между башней Сольферино и мельницей Галет. Поэтому вполне естественно, что человек, имевший счастье родиться в таком исключительном месте, питает беспредельное восхищение к своему родному холму и считает, что нет в мире ничего равного ему по великолепию. И в глазах Бен-Зуфа Монмартр был единственной стоящей внимания горой во всей вселенной, а одноименный квартал - собранием всех чудес мира. Бен-Зуфу довелось странствовать по свету. И судя по его рассказам, в какую бы страну он ни приезжал, он видел только Монмартры, которые, пожалуй, были покрупней, но уж наверняка не так живописны, как настоящий Монмартр. А что ж, по-вашему, на Монмартре нет церкви, которая ни в чем не уступает Бургосскому собору? И каменоломен почище Пентелийских? И бассейна, от зависти к которому высохло бы Средиземное море? И мельницы, где не просто изготовляют муку, но и делают всемирно известные галеты? А башня Сольферино? Ведь она куда устойчивее, чем «падающая башня» в Пизе? А остатки лесов, которые вплоть до самого нашествия кельтов были вполне девственными? Что ж, по-вашему, Монмартр не гора, не настоящая гора, которую только завистники смеют уничижительно называть «холмом»? Нет, Бен-Зуф скорее дал бы себя четвертовать, чем признался бы, что высота Монмартрской «горы» меньше пяти тысяч метров!
Где же, где еще во всем мире, вы найдете столько чудес, собранных в одном месте?
«Нигде», - отвечал Бен-Зуф всякому, кто дерзал считать его суждения несколько преувеличенными.
Согласитесь, однако, что страсть это безобидная! Как бы то ни было, Бен-Зуфом владела одна мечта: вернуться на родной Монмартр, к родному холму и прожить остаток жизни там, где она началась… разумеется, вместе с капитаном, об этом и толковать нечего! А Сервадак, которому Бен-Зуф все уши прожужжал рассказами о несравненных красотах восемнадцатого округа Парижа, мало-помалу проникся отвращением к этому месту. Но Бен-Зуф не терял надежды обратить капитана в свою веру, тем более что твердо решил никогда с ним не расставаться.