Останься в моей памяти (СИ)

— А я спала дома, — отвечаю я.
— Приезжай, Айла, — снова говорит он. — Мне сейчас плохо. Я не могу… без тебя.
Я снова закрываю глаза, чувствуя совершенно ненужный, запоздалый укол ностальгии в самое сердце. Как мы любили друг друга, поддерживали, строили по кирпичикам свою семью и дом, где должны были встретить старость вместе. Как я ждала семь лет назад, что он позвонит и скажет, что не может без меня, что я нужна ему. Я и только я. И ведь тогда я готова была его простить и принять, потому что очень любила. Безумно. Двадцать лет так просто не вычеркнуть. Но он сумел.
  
— Айла, пожалуйста. Мне нужно… мне нужно увидеть тебя. Понять.
— Понять что? — не сдержавшись, спрашиваю слишком резко.
— Понять, что тогда случилось между нами.
В дверь стучат, и я на этот раз тоже спасаюсь бегством, вздохнув с облегчением, что у меня есть веская причина прервать разговор.
— Хасан, я сейчас на работе, ко мне пришли.
— Приедешь?
— Нет. Не могу, — говорю тихо и затем намеренно громко: — Войдите!
  
Глава 8
 
— Что у вас там случилось? Почему не позвонили? — спрашиваю старшую дочь, которой я набрала сразу после разговора с Хасаном.
— Ты уже знаешь? Папа сказал? — вздохнув, уточняет она и начинает рассказывать, как всё было. Мне остаётся лишь качать головой и признать, что я ошиблась. Не надо было просить Алию навестить отца. Не сейчас.
— Да. Всё-таки я поторопилась. Она не была готова, а я её не послушала.
— Папа очень расстроился, давление поднялось, и нас попросили уйти.
— Я надеюсь, вы не ругали Алиюшу?
Медина молчит, и по этому молчанию я понимаю: они с сестрой всё-таки налетели на младшую. В этом есть и моя вина, потому что в этом вопросе я встала на сторону старших. Мне казалось, если Алия навестит Хасана, её сердце постепенно начнёт оттаивать. Но, видимо, ещё не время. Значит, нас сегодня ждёт ещё один непредсказуемый разговор о её сложных отношениях с отцом.
— Зачем? — прикрываю глаза и касаюсь ладонью лба.
— Мам, нам кажется, ты слишком с ней сюсюкаешься. Она, конечно, младшая, но наглеть-то уже не надо.
Сейчас я могла бы ввернуть фразу из разряда «будут свои дети, тогда посмотрим», но вместо этого меняю тон:
— Медина, давай не будем, пожалуйста. Когда вам с Руфи было по десять, у нас была семья. И у вас был папа. Не воскресный, а настоящий. И не забывай, что потом сделал ваш отец.
— Но она сама отказалась с ним общаться! — возражает Медина. — Сколько раз он приезжал и стоял у ворот, а она не выходила.
— Ты знаешь эту историю с его слов. А я видела её изнутри, — повышаю голос. — Я прекрасно помню, как однажды отпустила Алию с отцом, а на встречу пришла его любовница. И как она вела себя со слов Алиюши? Полезла обниматься к вашему папе, будто сто лет его не видела. Хотя это должен был быть день Алии с отцом. Так что не говори того, чего не знаешь.
Я замолкаю и чувствую, как сердце сбивается с ритма. Старшие обижаются на меня за то, что я ношусь с младшей, но что мне делать, если именно ей досталось больше всего в силу возраста.
— Извини, мам, — тихо говорит Медина. — Я не подумала об этом. Просто… Алия совсем никого не слушает. Мы с Руфи не были такими в её возрасте.
— Не были, — соглашаюсь, смягчившись. — Но и условия у вас были другие. Вы знали вашего папу совсем другим человеком.
Она хочет продолжить, но нас прерывают: звонит внутренний телефон. А это может означать только одно — шеф вызывает.
Попрощавшись с дочерью, кладу трубку и сразу принимаю вызов по стационарному. Так и есть: генеральный ждёт отчёт по подготовке к выставке.
К концу рабочего дня я чувствую приятную усталость, но у меня есть ещё одно незавершённое дело. Я думала об этом весь день после его внезапного звонка, прокручивала в голове все «за» и «против» и всё-таки решила съездить в больницу. С пяти до семи приёмные часы. Он сказал, что Сауле уже приходила и что он попросил её сегодня не приезжать. Не уверена, что она его послушает, но всё же мне хотелось внести ясность в наши с ним отношения.
Вернее сказать, что у нас больше нет никаких отношений. За семь лет мы отдалились друг от друга, как в море корабли. И то, что мне его безумно жаль, и то, что я молилась Аллаху, чтобы он выжил, и то, что я коснулась некогда любимого лица, ничего не значит.
После совещания прошу шефа отпустить меня сегодня пораньше: мне нужно в больницу. Он человек понимающий, знает, что мой бывший муж попал в аварию, поэтому спокойно отпускает.
Я благодарю его и выхожу, чувствуя неожиданное облегчение. Не только потому, что меня отпустили, а потому, что теперь пути назад уже нет.
В пять вечера я выхожу из офиса. Город сегодня удивительно сговорчивый: пробок почти нет, светофоры словно подстраиваются, и я доезжаю до Городской клинической больницы в центре за двадцать минут. Будто сама судьба не даёт мне лишнего времени на раздумья и задний ход.
Но правда в том, что я думаю о нём, о нас, о дочерях слишком много. Прокручиваю в голове, что скажу, как он может себя повести и куда свернёт наш разговор. В последний год нашей семейной жизни мы часто ссорились. Я много раз возвращалась мыслями к тому времени и никак не могла понять, когда между нами пробежала чёрная кошка. Да не просто пробежала, а будто легла в нашей кровати, отдалив нас друг от друга. Я чувствовала, что он охладел, но списывала всё на кризис среднего возраста. А потом появилась Сауле.
На входе в больницу надеваю бахилы и иду к лифту. Отделение, где лежит Хасан, на третьем этаже. Я добираюсь туда быстро и уже через пару минут иду по коридору до конца. У бывшего мужа платная палата, о которой договорился его старший брат сразу после того, как Хасан вышел из комы.
Я поднимаю руку, чтобы постучать, но дверь открывается раньше. Из палаты выходит медсестра с лотком из нержавеющей стали, на котором поблёскивают использованные шприцы и ампулы. Мы едва не сталкиваемся, поэтому я отступаю на шаг, пропуская её. На моё приветствие она кивает и уходит, освобождая мне путь.
Набравшись смелости и глубоко вдохнув, я вхожу в палату, но дальше порога не иду.
Хасан лежит, приподнявшись на подушках. Он смотрит на меня так, будто ждал, что я всё-таки передумаю и приеду. Его тёмные глаза, всегда такие выразительные, сейчас кажутся особенно внимательными, не замутнёнными болью или лекарствами. И в них нет той пустоты и равнодушия, с которыми он смотрел на меня после развода.
Сейчас Хасан смотрит так, как раньше, в самом начале нашего пути. Во взгляде двадцатиоднолетнего студента была любовь, нежность, обожание. Во взгляде Хасана семилетней давности только пепел от прежних чувств и скука.
— Ты пришла, Айла. Я тебя ждал.
Мне становится душно. Я не сдвигаюсь с места, застыв на пороге, как на краю пропасти.
— Я пришла поговорить, — сжимая ручку сумки, чувствую, как холодная кожа скользит под пальцами. — И расставить все точки над «i».
Сделав нерешительный шаг вперёд, останавливаюсь в паре метров от кровати, сохраняя дистанцию. Хасан буравит меня взглядом, от которого хочется скрестить руки на груди, отвернуться, спрятаться. Но я выпрямляю спину и расправляю плечи.
— Я отвечу на все твои вопросы о прошлом. И расскажу, как мы живём сейчас. Но с одним условием.
Хасан шумно, с усилием вздыхает и запрокидывает голову на подушку, уставившись в потолок.
— Условия? — произносит он с горькой усмешкой.
— Да, — подтверждаю я, не позволяя себе смягчиться. — В моей сфере это называется «работа по бартеру».
Он медленно опускает голову, и его глаза снова ловят мои. В них — смесь обиды, усталости и упрямства, которое я знаю слишком хорошо.
  
— Что за условия?
— После того как я тебе всё расскажу, ты перестанешь мне звонить и сосредоточишься на своей реабилитации… и на своей семье.
Он морщится, словно от внезапной боли.
— Ты и девочки — это и есть моя семья, Айла. Моя. В моей голове нет другой.