Останься в моей памяти (СИ)

Пару раз встречаюсь с его тёплым, одобрительным взглядом и не испытываю ни малейшего стыда, поправляя лямки бюстгальтера перед ним. В свои сорок семь, после трёх родов, я могу позволить себе гордиться своей фигурой, и его восхищение — лучшее тому подтверждение.
Когда я надеваю тёмно-синее, облегающее платье, он отталкивается от комода и встаёт за моей спиной. Его пальцы, такие уверенные и нежные, тянут бегунок молнии, а губы касаются моего обнажённого плеча, заставив меня снова прикрыть веки.
  
— Я должна тебе кое-что сказать, — говорю я в этот момент. — Не хочу скрывать, чтобы потом не было недомолвок.
— Уже боюсь, — шутит он.
Повернувшись, поднимаю на него глаза.
— Мой бывший муж вышел из комы.
— Это хорошая новость, — Арман слегка дёргает бровями. — Я правда рад.
— Я сегодня была у него. Он сам попросил.
Арман кладёт ладонь мне на предплечье и гладит его — медленно, успокаивающе.
— Так. Зачем попросил?
— У него проблемы с памятью. Из-за травмы. Он думает, что мы с ним всё ещё женаты.
Вижу, как меняется его лицо. Мягкость уходит, черты заостряются, взгляд темнеет, сосредотачивается на мне, пытаясь прочитать между строк. Молчание затягивается.
— И ты сказала ему правду? — голос ровный, но в нём появляется металлический оттенок.
— Его нынешняя жена пыталась. Он ей не поверил. Пришлось сказать самой.
— Мне жаль, — отвечает он. Слова звучат правильно, благородно. Но я вижу тень в его глазах. — Если нужна помощь с чем-то…
— Всеми вопросами занимаются его жена и моя старшая дочь. Я не лезу в их дела. Просто хотела, чтобы ты знал.
Арман смотрит на меня долгим, испытующим взглядом. Ищет, быть может, сомнения или ностальгию, но видит лишь усталость и решимость жить дальше. Напряжение спадает с его плеч. Он выдыхает.
— Понятно. Спасибо за доверие, — говорит теперь уверенно и, взяв моё лицо в ладони, целует в губы. Я трактую его напористость по-своему: кажется, он ревнует к прошлому и сейчас показывает мне свои намерения, даёт понять, что не будет делить меня с прошлым.
Домой без пробок я добираюсь за полчаса. Во дворе стоит машина Медины, хотя она не собиралась приезжать. Насторожившись, еду дальше, открываю пультом ворота в гараж и паркуюсь там. В этом доме мы с Хасаном всё сделали по уму, чтобы отсюда сразу попадать домой, а не идти через двор, особенно зимой.
Оказавшись в холле, я слышу разговор трёх сестёр на кухне. Снова отчитывают младшую.
— Ты не права. Ни разу не права, — говорит Руфина — средняя. Ей двадцать четыре, и она тоже юрист — пошла по стопам отца. — Ты хоть понимаешь, что он мог умереть, а ты даже в больнице ни разу не появилась?
— Что ты ко мне пристала? — огрызается младшая. — Тебя он хотя бы любил, помогал тебе, пока ты в универе училась, на работу устроил. А мне он кто? Что он для меня сделал за эти семь лет?
— Ты сама не захотела с ним общаться, — отвечает Руфи.
— Зато вы предали маму и прекрасно общаетесь с его новой женой.
— Мы не предавали маму, — повышает голос средняя. — Мама мудрая женщина и никогда не запрещала нам видеться с папой.
— Мама мудрая, — по интонации Алии не могу понять, то ли она меня защищает, то ли ей опять что-то не нравится. — Мама сильная. Мама простила, что об неё вытерли ноги. Только ни одна из вас не видела маму такой, какой видела её я. Медины не было в стране, ты, святоша Руфина, сбежала к ажеке (бабушке), якобы готовиться к экзаменам.
— Ажека тоже хотела тебя забрать, но ты сама отказалась, — парирует Руфина.
— А кто был бы с мамой, пока ей было плохо? — возражает Алия. — Ни одна из вас не слышала, как она плакала ночами в кровати. Думала, что я сплю. А нифига. Я всё слышала. Сидела под дверью их спальни и тоже плакала, потому что ваш любимый папочка нас бросил. Зажимала уши ладонями и плакала, а мама даже этого не слышала. Она даже этого не помнит.
У меня подкашиваются колени, и я прислоняюсь спиной к стене. Я правда мало что помню. Я так хотела, чтобы мама забрала к себе девочек, но Алия заупрямилась, наотрез отказалась и вцепилась в меня. И я оставила её дома, но фактически не была с ней, а проживала своё горе. Я не думала тогда, что моя маленькая девочка может всё услышать. Очнулась только через пару недель, когда на кухне загорелось полотенце — я оставила его рядом с плитой и чуть не устроила пожар.
Несколько секунд на кухне царит молчание, после которого Медина ударяет по столу и громко рявкает:
— Хватит сраться. Я не понимаю, почему вы вдвоём никак не найдёте общий язык?
Медина собирается сказать что-то ещё, но я вхожу на кухню, и она замолкает. Обвожу взглядом девочек. Как они выросли за эти семь лет. Всякое было: и слёзы, и ссоры, и истерики, и сложный переходный возраст Алиюши, когда она однажды покрасила волосы в кислотно-розовый. Я думала, убью её. Но мы справились. По крайней мере, я так думала.
— А вот и мама, — хмыкнула младшая, скрестив руки на груди. — Как там дядя Арман?
— Алия, — Медина снова делает замечание.
Я ставлю сумку на стул, прохожу мимо младшенькой, подхожу к холодильнику и открываю его.
— Дядя Арман прекрасно, — достаю прохладную бутылку минералки. — Передавал вам привет. Что у вас за собрание?
— А вот твои старшие дочери, — Алия театрально разводит руками, — заставляют меня к папеньке идти на поклон. Считают меня бессердечной маленькой сучкой.
— Алия, — строго смотрю на неё исподлобья, — я предупреждала тебя по поводу мата. И перестаньте уже ссориться. Медина права: вы сёстры, родные люди, а как кошка с собакой.
Дочка снова скрещивает руки на груди и дёргает подбородком. Как же мне хочется подстричь ей чёлку, которая уже прикрывает глаза. Но лучше к ней с такими советами не лезть.
— Алиюша, посмотри на меня, — прошу я её мягко, потому что орать смысла нет, она просто сбежит. — Я считаю, что тебе всё-таки нужно навестить папу. Ему сейчас очень тяжело.
Она смотрит и закипает.
— А тебе не было тяжело, когда он бросил тебя одну?
Да, с ней и раньше было непросто, а теперь всё ещё сложнее.
Как всегда, у всех свои характеры. Вот такие разные три сестры: Руфина (в костюме), Медина и Алия
  
Глава 5
 
Хасан
Сегодня с меня сняли какие-то датчики, но по-прежнему литрами вливают растворы. Лечащий врач говорит, что я родился в рубашке, потому что двигательные функции после такой аварии не нарушены, а значит, я смогу быстрее восстановиться.
Руки и ноги меня сейчас волнуют меньше всего. Больше — этот чёртов провал в памяти и грёбаный скачок во времени.
Вчера вечером попросил медсестру принести мне зеркало. Она нашла какое-то маленькое, круглое, протянула мне, и я ужаснулся, взглянув на себя.
Нет, там было моё отражение, но я помню себя другим: без бороды, с чёрными волосами и, конечно, без следов аварии, которую я тоже не помню. С психу швырнул это зеркало в дверь, и оно вдребезги разбилось.
Прибежал дежурный врач, отчитал не меня, а бедную медсестру, которая ни в чём не виновата. Я что-то орал про то, что сейчас 2019-й, а все вокруг продолжали успокаивать и суетиться вокруг меня, настаивая на том, что сейчас 2026.
Я же, стиснув зубы и сжав кулаки, так сильно напрягся от бессилия и отчаяния, что у меня поднялось давление. А мне выть хотелось от этой беспросветной реальности и беспомощности, потому что после ухода Айлы ко мне пришла та женщина, что назвалась моей женой, и начала показывать фотографии.
Много фотографий. Самых разных. Мы с ней на пляже. Я обнимаю её за талию. Снимок из ЗАГСа, где я надеваю ей кольцо на палец. Второй — она беременна, и я, чёрт возьми, снова её обнимаю.
  
— Я знаю, ты не узнаёшь пока, — плача, она коснулась моей щеки своей ладонью, а я демонстративно повернул голову к стене. В этом месте меня касалась Айла за несколько минут до неё. — Хасан, врач говорит, что память может вернуться. С тобой будет работать реабилитолог, нейропсихолог…