Бесконечное пламя

Торин встретил ее взгляд. Глаза у него покраснели. Его бороду тронула седина, несколько седых прядей было и на голове. В этот миг он казался старым и печальным, и Сидра взяла мужа за руку.
– Да, – прошептал Торин, – я тоже так думаю.
– Как ты считаешь, это связано с музыкой Джека?
Торин задумался. Сидра почти читала его мысли.
Когда Торин стал лэрдом, Джек поведал им обоим, что Лорна Тамерлейн в свое время каждый год играла для духов моря и земли. Она возносила им хвалу, и Восток процветал, а раз теперь Джек стал бардом клана, он продолжит ее традицию. Лэрд и бард хранили эту тайну из уважения к бессмертным, но утаить ее от Сидры было бы невозможно, потому что она уже заподозрила, что Джек поет духам. После этого ему всякий раз становилось нехорошо.
  
– Он пел духам земли и моря месяц назад, когда они с Адайрой искали девочек.
– А еще он играл ветру, из-за чего несколько дней свирепствовала буря.
Торин поморщился.
– Так, может, мы чем-то не угодили северному ветру?
– Может быть, – ответила Сидра. – Но я хочу сама взглянуть на сад.
– По-твоему, ты найдешь там ответы, Сид?
Девушка открыла было рот, чтобы что-то сказать, но задумалась. Ей пока не хотелось давать никаких надежд. Пока она сама лишь нащупывала, в чем дело.
– Не знаю, Торин. Но мне начинает казаться, что порча – симптом чего-то куда более тревожного, и только духи пораженных деревьев знают ответ. А значит…
Торин вздохнул и, откинув голову, уставился в потолок.
– Нужно, чтобы Джек снова спел для духов земли.
 
2
 
– Вот дерьмо!
Джек поскользнулся на коровьей лепешке. Он едва не потерял равновесие и взмахнул руками, чтобы удержаться на ногах, и лишь потом заметил, что младшая сестренка смотрит на него широко открытыми глазами. Фрей застыла на месте, словно бранное слово пригвоздило ее к грядке.
– Я совсем не то хотел сказать, – поспешил успокоить ее Джек. Но врать у него никогда не получалось. Весь день был дерьмовым, как и весь прошедший месяц, и они с Фрей пытались прогнать соседскую корову, не растоптав весь огород.
Корова замычала, снова завладев вниманием Фрей.
– О нет! – воскликнула девочка, увидев, что незваная гостья начала топтать бобы.
Джек посторонился, чтобы погнать скотину к открытой калитке. Она запаниковала и развернулась, ломая стебли, и Джеку не осталось ничего иного, как снова наступить в навозную лепешку, чтобы перекрыть животному путь.
– Джек!
Он обернулся направо, где на выложенной камнями дорожке стояла Мирин, держа в руках полоску клетчатой ткани. Ему не нужно было спрашивать зачем – он взял ленту у матери из рук и погнал корову на задний двор.
Совершив еще несколько хитрых маневров, Джек наконец набросил ленту корове на шею, соорудив нестрогий поводок. Оценив ущерб, он вздохнул. У Фрей был измученный вид.
– Все будет хорошо, сестренка, – сказал он, потрепав ее по подбородку.
Совсем скоро, зимой, Фрей должно было исполниться девять, но она уже подросла с тех пор, как всего месяц назад Джек впервые увидел ее. Выросла уже на целую ладонь, и он гадал, догонит ли она его.
Пока мама с сестрой принялись наводить порядок в саду, Джек потянул корову прочь. Надежно закрыв калитку, он повел животное на север, где в нескольких километрах от дома Джека стоял крофт Эллиотов, почти невидимый между укрытыми вереском холмами.
Во время последнего налета Брекканов Эллиоты все потеряли. Весь их скот угнали за клановую границу. Дом и надворные постройки сожгли. Но крофт потихоньку восстанавливали. Недавно возвели новый дом, амбар и коровник, а изгороди были наименее важной задачей и оставались в плачевном состоянии. Новое стадо коров частенько заходило на землю Мирин, и Джек, который уже подумывал, не завести ли собаку, добросовестно приводил животных назад. Но он начал уставать. Ему казалось, что изо дня в день, раз за разом происходит одно и тоже.
Сердце у него сжалось, когда он посмотрел налево, где вздымалась густая чаща Приграничного Леса, пестрая под лучами утреннего солнца. За стеной деревьев проходила граница клана, а за границей лежали западные земли. Когда-то Джек беспокоился, что Мирин живет так близко к владениям Брекканов. Много лет назад, когда он был маленьким, западный клан совершил налет на их дом, похитив все запасы на зиму. Эта ночь ярко отпечаталась в его памяти, оставив рубцы страха и ненависти.
Приходившая вместе с зимой тревога была неотъемлемой частью жизненного уклада Тамерлейнов, несмотря на заколдованную границу кланов – когда жители одной стороны пересекали этот рубеж, противники получали сигнал тревоги. Брекканы обычно заходили на чужую территорию, воруя припасы и угоняя скот, в скудные холодные месяцы. Им приходилось действовать быстро, пока их не обнаруживала Восточная Стража.
Такую цену Брекканы платили за чары, наложенные на границу кланов. Колдовство давалось им легко, а вот их земля с трудом удовлетворяла потребности народа, и они прибегали к воровству ради выживания. У Тамерлейнов все было наоборот: от колдовства они заболевали, зато природные богатства у них имелись в изобилии, позволяя зимовать благополучно. Потому-то и случались жестокие набеги, а иногда и кровопролития при столкновении кланов. Джек гадал, изменится ли все с переездом Адайры на Запад.
Она вызвалась обменять себя на Морэя. Ее брат-близнец будет закован в цепи на Востоке, пока Адайра остается на Западе. Это был обмен пленниками, хотя Джек видел, как Иннес Бреккан, лэрд Запада, смотрела на Адайру. Иннес не считала Адайру инструментом влияния или врагом, на которого нужно надеть кандалы. Она видела в девушке давно потерянную дочь, ту, кого хотела лучше узнать теперь, когда открылась правда.
«Я хочу, чтобы на острове воцарился мир, – сказала Адайра Иннес, когда обмен пленниками был согласован. – Раз я еду с тобой на Запад, я хочу, чтобы набеги на земли Тамерлейнов прекратились».
Иннес не давала никаких обещаний, но Джек, зная свою жену, подозревал, что Адайра сделает все, чтобы предотвратить возобновление набегов, чтобы сохранить хотя бы шаткий мир на острове. Ее преданность Каденции была такова, что она предпочла долг велению сердца и, уехав, не взяла Джека с собой.
«На Западе музыка под запретом».
Адайра бросила эти слова, словно камень, в последний миг перед отъездом. Она не могла представить, как он будет жить там без своей первой любви, ведь он музыкант. Но чем чаще Джек воскрешал в памяти этот мучительный разговор, тем острее понимал, что Адайра, наверное, хотела, чтобы на Западе ее не считали опасной. А Джек был угрозой в двух отношениях: как бард и как внебрачный сын Бреккана, который несколько десятков лет назад передал Адайру Тамерлейнам.
Джек уже запыхался. Корова еле волочила ноги, бредя за ним.
– Знаешь, она написала мне всего два раза, – сообщил бард своей спутнице, когда они взобрались на вершину пригорка. Вдали уже показался крофт Эллиотов. – Два раза за почти пять недель, словно ей не до меня. Вся в каких-то брекканских делах.
Ему полегчало оттого, что он произнес вслух эти слова – слова, которые он прежде глотал, будто камни. Но Джек почувствовал, как южный ветер толкнул его в спину, взъерошил ему волосы. Если не остеречься, ветер подхватит сказанное и на своих крыльях разнесет повсюду, а Джек испытал уже достаточно унижений.
И все же он продолжил беседу с коровой:
– Конечно, в первом письме она сказала, что скучает. Я ответил не сразу.
Корова ткнулась носом ему в локоть. Джек хмуро на нее взглянул.
  
– Ладно! Я написал ответ, едва пришло письмо. Просто отправил не сразу. Через пять дней, если быть точным.
Это были пять долгих, страшных дней. Джека тоже можно было ранить и уязвить его гордость, а Адайра дала понять, что он ей не нужен. Потом он понял, как был неправ, что так долго тянул с отправкой. Потому что прошло много дней, прежде чем Адайра ответила, словно почувствовала, как между ними ширится пропасть. Но, может, они оба просто пытались оградить себя от неизбежного – разрыва брачного союза по сговору, когда пройдет, как полагается, один год и один день, – потому что Джек не понимал, как можно оставаться мужем и женой, живя в разлуке.