Петр 2. Петербург (СИ)

  - Просыпайся, отоспишься на заседании Сената в своём уголочке.
  - Сегодня у меня по программе медицинская канцелярия. Буду нюхать лечебные травы и слушать бубнёж Ивана Блюментроста.
  - Тем более! Есть травы, которые усыпляют. Не хотелось бы мне вечером услышать анекдот о том, как один из юнкеров императорской канцелярии храпел на заседании вместо того, чтобы постигать премудрости управления.
  - Разве я храплю?
  - Конечно нет, милый. Ты только ворочаешься во сне ночью.
  - Я не против и сейчас поворочаться.
  Михаил прижал податливое тело женщины к себе и принялся её ласкать. Прошло достаточно много времени, когда закончив любовные утехи, он всё же был вынужден покинуть любовницу и начать одеваться в свете причудливо разукрашенной новомодной керосиновой лампы. Герцогиня с удовольствием наблюдала за молодым статным телом своего фаворита.
  - Тебе идёт эта форма, но мне кажется, морякам можно придумать другой мундир.
  Белосельский выпятил грудь, красуясь, а затем припал на одно колено у ложа подруги.
  - Когда ты станешь императрицей, издай указ о том, чтобы форма офицера флота была белого цвета.
  - Почему белого? Впрочем, мне никогда не быть царицей, ты же знаешь! Кроме того, у меня есть всё для счастья: дочь, этот дом, свобода. У меня есть любимый мужчина. Мне не нужен трон и нет никаких шансов, что я на него когда-нибудь воссяду.
  - Жизнь переменчива, Катя, но ты права в одном - ты всегда можешь положиться на мои чувства к тебе.
  На выходе из ворот вокруг особняка старшей дочери Иоанна V Михаил наткнулся на карету генерал-губернатора Петербурга Ивана Дмитриева-Мамонова. Похоже, ждали именно его так как хмурый лакей приглашающее открыл дверцу экипажа и Белосельский не раздумывая нырнул внутрь.
  - Здравствуйте, Ваше превосходительство.
  - Здравствуй, твоё благородие. Заждался я тебя, а дело не терпит.
  - Что-то случилось?
  - Ушаков арестован. Служба охраны допрашивает его и всех его подчинённых в Тайной канцелярии. Знает генерал немного, но достаточно, чтобы следующим кого потащат в застенок, оказался я.
  - Что будем делать?
  - То, что и планировали, только уже сегодня.
  - Выйдет ли? В последнее время мальчишка передвигается по городу непредсказуемо.
  - Постарайся быть рядом с ним и вовремя подать мне нужный сигнал. Времени не осталось. Либо мы закончим начатое, либо до завтра не доживём.
  - Я руки на царя не подниму, кто бы там ни скрывался под его личиной.
  - Чистоплюй хренов. Ты главное придержи его, пока я сам к нему добираться буду. Душил я его отца и на сыночка рука не дрогнет подняться!
  Белосельский кивнул и, посмотрев в окошко кареты на особняк, где совсем недавно предавался счастливым утехам, прошептал.
  - На что только мы идём ради наших женщин!
  Генерал хмыкнул в сумраке кареты:
  - Екатерина станет твоей, только если мы сделаем то, что должно!
  - А как же великая княжна Наталья и тётки её голштинские? По закону они наследницы трона!
  - Закон, что дышло, куда сильные люди его повернут - то и сбудется. Голштинцы отрезанный ломоть. Нет у них больше своих людей в России. А насчёт Натальи не беспокойся. В том хаосе, который начнётся с падением царя, никто не захочет снова возводить на трон ребёнка. А теперь иди, займись делом, мне ещё нужно всех остальных подготовить!
  06/05/15
  Чтобы отыскать обер-шенка, генерал-губернатору Санкт-Петербурга Ивану Дмитриеву-Мамонову пришлось помотаться по городу. В собственном доме Василия Салтыкова не оказалось. Не было его и во втором отделении Собственной ЕИВ канцелярии, в числе прочего занимающейся винными погребами, входящими в сферу ответственности обер-шенка. Разочарованный, генерал решил вернуться на своё рабочее место в крепость и здесь Салтыков нашёл его сам.
  - Вот и ты, Василий Фёдорович! А я повсюду тебя ищу.
  - И я тебя, братец. Пойдём в тихое место, поговорим.
  В доме коменданта крепости нашлась комната с небольшим глухим окошком, выходящим на глухой двор. Поставив снаружи у двери верного себе человека, Дмитриев-Мамонов предложил родственнику присесть и рассказать, что за нужда привела его к нему.
 
  - Боязно мне, Иван Ильич. Остерман и Голицын в большую силу вошли. Даже Ушакова на дыбу отправили. Говорил я об этом с Василием Федоровичем Салтыковым, тёзкой моим. И с сенатором Семёном Салтыковым, командиром преображенцев толковал.
  - И что они сказали?
  - А ничего. Плечами пожимают, да талдычат 'всё в воле государевой'! Не пойдут они против барона, да князя, если царь за ними будет.
  - Печально. А ты сам что думаешь?
  - А что я? Моё дело вино пробовать, да следить чтобы дворцовые погреба не пустые стояли1
  - Испугался значит?
  - Не грех бояться то! Переждать надобно, пока всё не успокоится. А там, глядишь, Дмитрий Голицын на барона Остермаана снова осерчает!
  - А ты не думал, Василий, что не в них дело? Что Меншикова да Ушакова свалил сам Пётр Алексеевич?
  - Да где ж мальчонке неразумному до этого додуматься? Нет, то интриги его придворных и прежде всего немцев, Остермана и Левенвольде!
  - Неразумный говоришь? Да ты в своих погребах совсем за жизнью столичной не следишь? Мальчонка поумнее нас с тобой будет! И знаниями тайными владеет и характер не детский имеет. Вот кто опасен нам и роду нашему!
  - Что ты такое говоришь крамольное, Иван Ильич! Пётр Алексеевич царь, а об уме его не следует рассуждать верным подданным!
  Салтыков начал противоречить самому себе, а Дмитриев-Мамонов с тоской понял что родственник, на которого он сильно рассчитывал в предстоящей заварухе, пытается увильнуть и отмежеваться от их дела.
  - Правду я говорю, которую и ты знаешь! Изведёт он всех, кто ему опасен. Начал с голштинцев, потом Меншиков, теперь вот Ушаков. Скоро и до дочерей Ивана V доберется!
  - Не говори того, Василий! Изменнические речи твои и тебя погубят и меня и племянниц моих!
  - Похоже ты чересчур сильно испугался. Небось, побежишь донос на меня делать, старый пень?
  - Не побегу, всё ж родственник ты мой, но и ты гордыню свою смири, Иван Ильич. Служи царю честно и не ропщи!
  Дмитриев-Мамонов понял, что разговор бесполезен и поддержки от Салтыкова ждать не приходится. Встал со стула и, подойдя к окну, взглянул в сторону Трубецкого бастиона за стеной двора. Императорского флага над ним не видно, значит мальчик всё ещё на противоположном берегу Невы, в Летнем дворце. В любой момент дозорный на стене может дать сигнал, что скоро царь направится сюда. В любой момент в пыточной Ушаков начнёт говорить и первым на кого укажет бывший глава Третьего отделения станет он, новый столичный генерал-губернатор.
  - Поздно, Василий Фёдорович, мне уже некуда отступать. Жаль, многих верных людей уже потерял. Думал, ты мне поможешь, да видно не судьба.
  - В чём помочь? Что ты задумал, Иван?
  - Уже не важно. Ты посиди здесь до вечера, пока всё не решится. Не говори ни с кем и не шуми, всё равно не услышат.
  - Да ты никак меня арестуешь?
  - Будет лучше если ты не станешь путаться у меня под ногами пока я решу проблему с Петром Алексеевичем.
  Салтыков вскочил:
  - Никак кровавое дело замыслил? Да ты изменник!
  Толстенький, невысокий обер-шенк затряс головой. Высоченный широкоплечий генерал посмотрел на родственника и покачал головой.
  - Не делай вид, что ты не знал.
  - О чём ты? - Салтыков весьма натурально побледнел. - Так это ты! Ты убийц к царю подослал! Ты нас всех погубил!
  - Ну, ещё не вечер. Прости, Василий.
  Резким ударом в челюсть Дмитриев-Мамомнов сбил обер-шенка с ног. Боярин, откатившись к стене, постанывая, попытался приподняться и с испугом глядел на собеседника. Генерал с удовлетворением оценил ссадину на щеке у родственника.
  - Если меня снова постигнет неудача - скажешь, что не знал ничего о моих планах! Позаботься о Прасковье и моём сыне. Афанасьев!