Герои Империи (сборник)
Зверолюд в ответ оскалился, обнажились острые зубы и розоватый крысиный язык.
— Может, и получится, — хихикнул он. — Но недолго.
Шлехт увидел, как Отец ушел за ледяную завесу, и закричал в отчаянии. Кинулся следом, размахивая мечом, который подобрал после ночевки. Наперерез с визгом выскочил еретик — бывший человек, весь в шевелящихся татуировках и маске с изображением черепа. Рикард клинком попал ему по шее и рассек ее, только брызги полетели.
Шлехт увидел, что каменный столб заключен в полупрозрачный купол и на нем еще виден след фигуры Отца. Битва кипела вокруг купола и никак его не касалась: стрелы отскакивали от гладких стенок, огонь им тоже был нипочем. За стенками неподвижно застыли фигуры — Отец и еще кто-то, какой-то сгорбленный урод с посохом.
Шлехт побежал к диковинному препятствию, врезался в него на полном ходу и отлетел, как мячик. При этом выбил себе зуб — рот наполнился кровью.
Битва, в которой он только что дрался как лев, вдруг потеряла значение. Он в отчаянии кричал и колотил кулаком по непреодолимой преграде. За ней скрылся Отец, человек, который дал ему смысл жизни и избавил от ужаса воспоминаний! Больше Шлехт собой не владел.
Он заметался, как бешеный. Разодрал одежду на израненном теле. Наперерез бежал унгор, перемазанный кровью, — спасался от другого фанатика. Шлехт его почти не заметил. Он в отчаянии соображал, как же проникнуть к Отцу. Снова с разбегу врезавшись в купол, Рикард отлетел, пошатываясь. На стенке даже вмятины не осталось.
Голова от удара гудела, но это его не остановило. Он, почти не соображая, выставил перед собой меч и в третий раз помчался на препятствие.
Лезвие соприкоснулось с куполом раньше, чем его тело, завибрировало, раздался странный гулкий звук. От рукоятки разлилось теплое золотое сияние, и на мгновение возникло лицо, вроде бы женское, но Шлехт не понял, кто это.
Меч проник сквозь купол, утонул в нем, как в воде. Рукоять выскользнула, пальцы Шлехта уперлись в твердую преграду.
Теперь оружие не достать. Шлехт застыл, завороженный. Меч виднелся сквозь барьер, словно сквозь запотевшее стекло, — он лежал на траве и светился золотом, как раньше светился боевой молот Отца. Это казалось потрясающе красивым.
Шлехт услышал за спиной рев — наверное, к нему бежал зверолюд. Повернулся — так и было.
Прямо на него несся огромный гор, косматый, весь в бугристых мускулах, башка опущена, вперед торчали целых четыре рога с изогнутыми остриями.
Шлехт едва успел подумать, что меча-то у него больше нет, и тут же понял: вот и конец его несчастной жизни. Горящие красные глаза стремительно приближались. Увернуться не получится, даже если очень захотеть. Стало вдруг радостно и интересно. Шлехт широко развел руки, словно обрадовался зверолюду как родному.
Гор врезался в него, прижал к изгибу прозрачного купола, все четыре рога вошли в тело. Было почти не больно. Когда раскаленное клеймо со знаком кометы впивается в лоб, это гораздо больнее. Чувства отключились, словно в ледяной воде.
Зверь торжествующе взревел и дернулся, чтобы вытащить рога, но Шлехт обхватил его за шею и с улыбкой прижал к себе, словно пылкую возлюбленную.
— Слава Зигмару, — нежно промурлыкал он, не давая гору освободиться. Тот заметался в попытке стряхнуть человека, поднял его на рогах. — Слава Отцу, сделавшему меня свободным, — прошептал Рикард. Его накрыло ощущением доброго покоя, отступили ужасные впечатления последнего времени, пришла уверенность, что все идет как надо. Глаза Шлехта остановились на загривке зверолюда. — Слава Ему.
Он оскалил рот, вцепился зубами в загривок и стал грызть быстро, хищно, разрывая жилы и связки, словно жадно поедал кусок жареного мяса.
Гор завопил от боли, замотал башкой, чтобы сбросить человека. Острия рогов почти выпотрошили туловище Шлехта, но он держал зверя мертвой хваткой и рвал зубами хребет, пока не перегрыз его.
Наконец они рухнули, сцепившись в смертельных объятиях, кровь их смешалась на рыхлой земле, а плоть перепуталась, словно они слились в одно целое.
Морда зверолюда уткнулась в развороченную грудь Шлехта, голова фанатика откинулась. Тускнеющие глаза уставились в небо, из открытого рта с бульканьем вытекала кровь гора. Лоб, вечно собранный складками вокруг страшного знака, что оставил ему Гусс, наконец спокойно разгладился.
Умирая на земле Висельникберга, один среди полчищ исчадий тьмы, Шлехт обратил взор к равнодушным звездам, мерцающим высоко в небе. Они выглядели так же, как в светлой, благодатной предыдущей жизни, когда мир еще был добрым и щедрым. Лицо Рикарда Шлехта озарила радостная улыбка. Он испытал абсолютное счастье.
Колдовской холод добрался уже до лица Гусса. Ему чудилось, что щеки у него твердые и хрупкие, как лед. Глаза пронзила острая боль.
— Ты ждал, что я позволю тебе действовать силой? — осведомился Гирш. — Это получилось бы несправедливо. Нет, это испытание для ума.
И тут же Гусс почувствовал, как в голову хлынул необъятный поток мысленных образов. Его охватило непреодолимое желание слушать, впитывать, понимать.
Он попытался зажмуриться, помотать головой, закричать, чтобы хоть немного облегчить жуткое умственное бремя. Но оно стало только тяжелее.
Душа Драквальда проникла в его душу, как в тот раз, когда он стоял на холме у границы леса и молил богов укрепить и направить его. Видения заполонили разум.
Он словно бы выходит во главе воинства Гирша из-под полога леса на залитые солнцем пустоши, воинство растет и растет, за ним следуют многие тысячи зверолюдов, и от их рева деревья клонятся, как трава. Они громят все на своем пути, опустошают новые и новые города, устраивают победные оргии, пьют людскую кровь.
Никто не пытается им противостоять. Наконец они у ворот Мидденхейма. Свирепые воины его армии уже не поддаются подсчету — они покрыли всю землю от горизонта до горизонта. Со стен в отчаянии смотрят защитники.
Гусс стоит во главе темного войска, мощный и величественный. У него теперь другое тело. На голове выросла блестящая развевающаяся грива. Вместо человеческих черт — широкие ноздри и тяжелый бычий лоб, из прорех в сапогах торчат раздвоенные копыта. На обнаженной груди красуются руны уничтожения, а вместо боевого молота он сжимает массивный топор с двумя лезвиями.
Рядом Гирш нашептывает что-то одобрительное и насмешливое. Они вместе смотрят на гору Ульрика и уверены в успехе — их ничто не остановит. Стены рухнут под напором их сплоченной ярости, и священное пламя погаснет навсегда.
«Ты можешь достичь могущества, о котором никто из людей никогда и не мечтал».
Слова проникли в разум сквозь слои сознания, как струйки дыма. Звучал голос Гирша, но не такой исковерканный, как в реальном мире. Проскальзывали интонации прежнего послушника: дерзость, обида, злость.
«Вот кем ты станешь».
В сознание ворвались другие видения, вытеснили прежние. Они накладывались друг на друга, размывались и путались.
Горит их обитель, старый Тайсс кричит от ужаса перед неминуемой гибелью. А Гусс убегает от пожара, и руки его в крови.
Гирш в прежнем обличье, избитый и несчастный, с трудом плетется назад в разрушенную часовню за гримуарами, что обратили Тайсса на сторону скверны. Руки Гирша тащат из огня страницы запретных фолиантов, на них кощунственные изображения и непонятные буквы.
Потом Гусс увидел, как Гирш долго и мучительно меняется: вместо покровов из человеческих тканей возникает жесткая звериная шкура, холодные голубые глаза становятся сначала розовыми, серыми и только потом черными. Он почувствовал, как нарастает сила в душе бывшего послушника, как ею овладевает темная магия.
«Трансформация не займет много времени, если ты решишься и признаешь, что так надо. Подумай о силе!»
Возникло новое видение. Деревня высоко в унылых горах на севере. Женщина кричит от боли в родовых схватках. Младенец, еще не спеленутый, лежит на грязноватой постели. Он яростно орет, весь красный и горячий, он мал и беззащитен, как все новорожденные.