Герои Империи (сборник)

— Я уже сказал. Чтобы вас найти.
— Для чего?
— Ваше имя, или искаженный его вариант, упоминается приверженцами некоего культа, которые едва помнят и свои имена. Отсюда и до Мидденхейма они говорят о вас как о вестнике какого-то Зигмара-из-Леса и терзают себя разными обрядами, чтобы ускорить ваше пришествие. Ритуалы призваны воскрешать мертвых, пробуждать чудовищ, сводить их вместе во всепожирающем гибельном шабаше. Все это делается вашим именем.
  
— Что за бред! — ответил Гусс и презрительно скривился. — Вы ошибаетесь. Посмотрите на меня — вы видите признаки скверны?
— Совершенно не вижу, — согласился Эйхманн. — Я отнюдь не новичок и прекрасно знаю, насколько можно верить словам что еретиков, что зверолюдов, но не учитывать их не могу.
Он расцепил руки и коснулся холодного камня.
— Они все говорили мне одно и то же. В последний раз в Драквальде отродье тьмы, которое я потом убил, сказало, что вы появитесь в Висельникберге. Так я вас и нашел, и Висельникберг — это как раз здесь. Мы можем забраться в самую его середку еще до ночи. Как видите, предсказания оказались довольно достоверными.
Гусс слушал. Несмотря на недавнюю вспышку гнева, на все свои страдания и печали, он рассудительно оценивал каждое слово собеседника. Помолчал, переваривая информацию.
Потом испустил долгий, усталый вздох — словно из него душу вынули.
— Они пытались убить меня, — заметил он. — Чудовища, я имею в виду. Разве это ничего не доказывает? Вы ошибаетесь и из-за своих ошибок подвергли опасности тех, кого я стремился уберечь, и все впустую.
Эйхманн криво усмехнулся.
— Может, и пытались. А может, это они пришли забрать вас и отвести в назначенное место, где станет ясна ваша судьба. Возможно, вы даже знаете, что это за участь, и столь же вероятно, что и не знаете. Вы ведь ученый человек, отец. Вам не хуже меня известно, что пути зла неисповедимы и что судить о вещах по первому впечатлению — это одна из многих ошибок, что мы допускаем в нашем деле. В конце концов, все, что имеем мы в жизни, что есть у каждого из нас, — это вера.
Гусс смотрел пристально, еще сохраняя выражение обиды и неприязни. Но за всем этим виднелось серьезное отношение к тому, что ему говорят. Священник трезво взвесил каждое услышанное слово. Эйхманн понял, что это ему очень нравится, и вообще ловил себя на том, что за время короткой беседы проникся восхищением этим человеком. В отличие от отбросов общества и изгоев, с которыми ему обычно приходилось иметь дело, Гусс, несомненно, заслуживал уважения. Сложись обстоятельства иначе, они даже могли бы подружиться.
— Ну вот вы нашли то, что искали, — вымолвил наконец Гусс. — Что ваша вера велит делать дальше, уважаемый охотник на ведьм? Каков следующий ход в вашей игре?
Эйхманн сделал паузу, обдумывая ответ. Он не раз пытался представить, каким окажется Лютор Гусс. И вот этот человек стоит перед ним собственной персоной, он убит горем и не очень-то дружелюбен, и душу гложет червь сомнения. Если бы Лютор Гусс был еретиком, Эйхманн, несомненно, знал бы об этом. И все-таки в священнике-воине что-то настораживало. В его глазах проглядывала тьма, которую охотнику на ведьм случалось видеть у людей, балансировавших на грани безумия или проклятых.
Нельзя сказать, что это сильно меняло дело. Цель расследования оставалась в общем той же, что и раньше.
— Лес строит нам козни, — сообщил Эйхманн, снова прислоняясь к плите алтаря. — Даже если бы мы вздумали сейчас прорываться прочь отсюда, я подозреваю, что уже поздно — мы слишком далеко зашли. Но в любом случае спасти свою жизнь — это не главная и не самая благородная цель для слуг Зигмара.
Он снова усмехнулся, так же криво.
— Что ж, мы отправимся в этот Висельникберг, — сказал он. — Установим, что за темные дела творятся в самом его сердце, даже если нам не суждено вернуться. Наверное, для таких, как мы, не предусмотрено искупления грехов, но надо же в конце концов разобраться с этими секретами.
Звери перемахивали через стены, брызгали слюной, хрипели. В ужасе кричали женщины, плакали дети. Мертвенный, цвета гноя, лунный свет заливал крыши. Бесконечно бил барабан, воздух словно искрился, напоенный страхом.
Звери взмывали на парапеты, словно земного притяжения для них не существовало, переваливались через край с клинками наперевес, скалили кошмарные, острые, как кинжалы, зубы.
Он держался как мог и готовился отразить удары не хуже прочих защитников. В глотке пересохло, алебарда в руках ходила ходуном, но он все же воинственно задирал ее.
Зверь кинулся стремительно, ловко уворачиваясь от мечей и алебард, словно выбрал именно его. Он ударил, но места для замаха не хватило, и лезвие бесполезно проскрежетало по каменному краю. Из темноты возникли красные глаза, горящие неописуемой яростью. И тут же тяжелая дубина огрела его по плечу.
Он сорвался и, кувыркаясь, полетел к земле, а стена, к его ужасу, обрушилась следом. Это гигантские чудовища с ревом и завываниями крошили камень, прошибали насквозь. Он зажмурился, чтоб не видеть, как земля стремительно мчится навстречу…
Рикард Шлехт вскинулся, распахнул глаза. Вскочил, лихорадочно хватая ртом воздух.
Где он? В Гёрингене? В городе с высокими стенами, куда он пришел с Отцом, на который напали ожившие мертвецы?
Память возвращалась кусочками. Вспомнился человек в широкополой шляпе и с серебряным медальоном. Как шли маршем по пустошам, долго-долго, и как стремглав неслись через лес. Там попадались звери, такие же, как он видел раньше, только теперь он мог сражаться с ними.
Он бежал вместе со всеми, бросался в драку, как бешеный волк. Он убивал и убивал. До сих пор на губах чувствовался затхлый и густой вкус подсохшей крови. Не человеческой.
Что-то еще крутилось в голове, не давало покоя. Что-то важное, но никак не вспомнить.
Рикард огляделся, переводя дух. Уверовавших подняли, и они уже тронулись в путь. С ними стройными рядами шагали воины в тяжелых доспехах и со сверкающими мечами. Армия снова на марше. Охота продолжалась.
Шлехт обрадовался. Когда наступали вынужденные тишина и покой, он всякий раз боялся, что страшные сны вернутся. То ли дело идти строем под сакральные песнопения, бросаться в бой, чувствовать запах крови, когда сам воздух исполнен святости.
Он опустил глаза и увидел меч, который лежал с ним рядом, пока он спал. Старый клинок с глубокими щербинами, в потертых кожаных ножнах. Они пропитались кровью, но удивляться не приходится — в ней перепачкалось все вокруг.
Меч о чем-то ему смутно напомнил. Что же он забыл? Что-то или кого-то, кого почему-то нет рядом. Он поднял меч с земли и повертел в руках, наморщил лоб.
В какой-то миг почти вспомнил. Перед глазами возник неясный образ. Кто-то, кто был так добр к нему… Женщина? Лицо, обрамленное золотистым, как спелые колосья на ветру, переливающимся ореолом…
Лицо ангела.
Тут на него налетел здоровяк с вытаращенными покрасневшими глазами, хлопнул по плечу.
— Славь Зигмара! Шагай веселей! — выпалил он и поковылял догонять колонну Уверовавших, идущую навстречу очередному сражению.
Здоровяк сбил Шлехта с толку — ангельский образ исчез и уже не возвращался. Он больше не мог думать ни о чем, кроме грядущей славной битвы. Сглотнул слюну, снова уставился на меч и понял, что это прекрасное орудие убийства.
Шлехт рассмеялся и пустился бегом за колонной. Меч он на ходу цеплял к поясу и думал, как лихо станет рубить врагов.
Настроение поднялось. Кто-то уже запел священный гимн, он принялся подпевать.
  
Он забыл страшный сон и то, что пытался вспомнить. Осталась только радость, появившаяся вместе с даром Отца — знаком кометы на лбу.
Может, он скоро увидит Отца. Когда они бросятся в самое пекло, Отец возникнет в гуще боя со своим золотым молотом, и они победят.
Как он на это надеялся! Надежда вела его, придавала смелости и сил. Без надежды он оставался ничем. Без надежды они все ничто.