Герои Империи (сборник)

«Гирш. Кассель. Альдрих. Вы разделите его судьбу».
Всего мгновение послушники в ужасе смотрели на Гусса, а потом опрометью кинулись наутек. Им оказалось достаточно одного взгляда на учиненный в часовне разгром и на страшную фигуру, сплошь перемазанную кровью, шагающую прямо на них.
Гусс выскочил из дверей и бросился за ними вдогонку через двор обители. После пекла внутри часовни ночной воздух показался на удивление холодным, порыв свежего ветра освежил его голову. Он ощутил в себе жесткую, смертоносную силу, ярость вскипела в нем еще неистовее и затмила прочие чувства.
  
Послушники домчались до противоположного конца двора и кинулись врассыпную: один резко повернул налево, к трапезной, другой устремился вверх по лестнице в скрипторий, третий — прямо по короткому коридору, ведущему к главным воротам обители.
Гусс побежал за третьим, бухая сапогами в узком коридоре — словно бил боевой барабан. Послушник ухитрился проскользнуть через перекошенные ворота и припустил по торной тропе через пустошь. Гусс рванул за ним, не сбавляя скорости и на ходу выломав остатки ворот.
Только теперь, при свете обеих лун, он разглядел, за кем гонится. Гирш всегда бегал паршиво — трудно ведь бежать, если у тебя такое рыхлое тело и если ты без конца пьешь пиво. Ему не удалось далеко уйти, да еще по пересеченной местности, — вскоре он рухнул ничком, не отбежав от ворот и пятидесяти ярдов.
Гусс настиг его, как раз когда пожар в часовне вспыхнул в полную силу, когда вылетели от жара оставшиеся стекла и бойкие языки пламени заплясали в ночи над обителью. Кроваво-красное сияние залило склон холма, отбрасывая длинные сполохи — оно словно торопилось вдогонку за Гуссом.
Гирш попробовал отползти подальше, но Гусс сгреб его одной рукой и приподнял — ноги послушника заболтались над землей. Он успел в ужасе уставиться на Гусса, а затем тот с треском впечатал окровавленную латную перчатку в перекошенную физиономию недруга.
Хрустнул сломанный нос, голова откинулась назад. Гусс разжал хватку, Гирш кулем упал на землю и получил остервенелый удар сапогом прямо в пухлое брюхо.
Он заорал благим матом, съежился и прикрыл голову трясущимися руками.
— За что? — взвизгнул он пронзительным бабьим голосом.
Гусс наклонился над ним, согнул и разогнул пальцы в перчатке, намереваясь покончить с давним врагом. Он отвел руки Гирша в сторону и крепко взял его за глотку.
Хлюп! — в переломанном носу булькали сопли вперемешку с кровью.
Гусс сдавил его шею сильнее, с удовольствием наблюдая, как из никчемной крысы вытекают остатки жизни. Вдруг порыв ледяного ветра обдул его, забрался под изодранный плащ. Его пробрал озноб.
В тот же миг в часовне что-то взорвалось, в небе словно расцвел громадный красный цветок. Яркий сполох осветил физиономию помертвевшего, задыхающегося Гирша. Все та же нездоровая, неприятная рожа, что и всегда. Изо рта воняет кровью, прогорклым сыром и кислым пивом.
Жалкая, убогая физиономия.
Человеческая. До смерти перепуганная.
Внезапно Гусс почувствовал, что его ярость пропала, словно ее унес ледяной ветер с болот. Неистовый гнев, порожденный смертельной усталостью и потрясением от предательства Тайсса, вдруг покинул его. Он посмотрел на свои руки, что душили живого человека, и в испуге отдернул их.
Гирш всосал воздух, откашлялся, выплюнул тяжелый комок мокроты с кровью. Снова судорожно вдохнул, трясясь всем телом и глядя на Гусса с ненавистью и страхом.
Гусс тоже смотрел на давнего недруга. Он вдруг понял, что его руки в крови и пахнут ею. К ней прилипли волосы — шерсть животных.
Подступила волна тошноты, столь же сильная, как в Вайсмюнде, когда зверолюд околдовал его. Он с трудом поднялся, вытянул перед собой перепачканные кровью руки.
Гирш заерзал, стал отползать назад, помогая себе руками и ногами.
— О кровь Зигмара! — захныкал он. — За что?
Гусс отступил, потряс головой.
Гирш сплюнул красной слюной и приподнялся, стараясь утвердиться на всех четырех трясущихся конечностях. Он глядел с той же ненавистью, с какой и тогда, в обители, когда послушники еще имели наглость издеваться над Гуссом.
«Старик насквозь прогнил, как труп, который неделю где-то провалялся».
Они все знали про Тайсса. Знали гораздо раньше, чем узнал Гусс. В отличие от Лютора, им-то были известны мириады способов, которыми можно сгубить душу, поэтому они относились к старому грешнику и его обрядам с презрением, которого заслуживал и он, и они сами.
«Они больше не ходят в часовню — я им запретил. Им это все равно ничего не дает».
И только Гусс — суровый, набожный Гусс — оказался слишком одержимым своей праведностью, чтобы это понять, слишком глубоко ушел в строгий мир раздумий, переживаний и священных текстов.
«Ты все испортил… Все».
Впервые в жизни он почувствовал, что его грызут жуткие, переворачивающие душу сомнения. Он услышал грохот и треск — обвалилась внутрь себя башня часовни, и этот звук поразил его в самое сердце.
Гирш отползал прочь, с трудом волоча себя на четвереньках и все так же отплевываясь. А из обители торопливо выбегали люди: прислуга, повара, остальные послушники. Все кашляли и утирали слезы. При виде Гусса, стоящего посреди пустоши неподвижно, как статуя, они вытаращились в ужасе и заторопились своей дорогой — подальше отсюда.
Гусс их даже не заметил — его поглотил нахлынувший ужас. Ему казалось, что мир перевернулся и ему больше не на что опереться.
Он не знал, что делать. Впервые в жизни он не знал, что ему делать.
«Ты будешь одинок, Лютор. Ты ничего не понял про людей».
Это правда — он не понимал слабости других. Никогда не понимал, и это являлось его главной слабостью.
«Ты ничего не знаешь о наших соблазнах, потому что тебя самого ничто никогда не соблазняло».
Как же он слеп! Всякий, кто станет ему близок, кто проломит стену его благочестивой темницы, окажется в опасности — именно из-за того, что он так слеп. Их ждет страдание — как послушников в обители, как Тайсса, как девочку с ангельским лицом из деревни Хнель.
Он этого не допустит. Больше никогда. Любого, кто подойдет слишком близко, кто отважится заглянуть в бездну, он тут же прогонит. Эта боль никогда не должна повториться — ни для него, ни для других.
Гусс увидел, что над пустошами протянулась бесконечная и бездушная ночь и ничего в ней нет, кроме завываний ветра. Ночь словно манила его, узнав родственную душу.
Он пошел прочь и больше не оглядывался. Широкие плечи опустились, он хромал. Боль вернулась, как только его оставило наконец воинственное помешательство.
«Священником ты будешь, о да. А человеком? Настоящим человеком?»
Он тронулся в путь и знал, что никогда не остановится. Это теперь его проклятие — оставаться в одиночестве, чтобы людям не навредила его роковая слепота.
«Никогда».
  
Глава девятнадцатая
 
— Ну и где он? — поинтересовался Гартнер и устало повалился на заросший мхом склон, с которого открывался вид на всю долину.
Удо уже какое-то время сидел здесь, ногтями выковыривая застрявшие в зубах еще с завтрака кусочки колбасной шкурки.
— Все еще в руинах, — отвечал он.
— Что-нибудь слышно оттуда?
— Нет.
— И тебя это не беспокоит?
— Нет.
Гартнер смиренно покачал головой и еще раз осмотрел место битвы.
Солнце уже стояло высоко, но лучи с трудом проникали сквозь густой лесной полог. Пролитая кровь сделала ржаво-красным ручей на дне долины, а берега превратились в грязное месиво, истоптанное сапогами и копытами. Зверолюды лежали там, где их настигла гибель. При свете дня мертвые отродья скверны выглядели еще безобразнее живых.
  
Довольно много солдат оставалось на ногах, хотя они и пошатывались от изнеможения. Кому-то пришлось стоять в карауле, и эту обязанность возложили на бойцов из гарнизона Эйзенаха — из тех, кто меньше выдохся, и легкораненых. Они расположились группами вдоль склона и настороженно, хмуро оглядывали окрестности.