Герои Империи (сборник)

— Вы — Лютор Гусс? — резко спросил человек. Он словно наяву увидел то, что много раз ему снилось.
Гусс обнаружил, что не может говорить. Рассеченные губы сочились кровью, язык распух от того места, где он его прикусил, и до самого кончика. Голова снова кружилась. Так что он смог только слабо кивнуть.
Человек убрал оружие и подхватил Гусса под руки, и как раз вовремя — тот уже валился с ног. Человек крякнул под тяжестью священника-воина и подозвал на помощь солдата.
  
— Уходим! — рявкнул он подчиненным, и бойцы поспешили наружу. Гусс смутно чувствовал, что его волокут через дверной проем, и из последних сил сжимал молот, боясь потерять. Накатила непроглядная тьма, через мгновение лунный свет снова залил окружающий мир.
— Вы сражались один? — спросили его. Он кивнул.
Накатывала боль. Ребра, руки, лицо — все пульсировало.
Гусс чувствовал, что тело, никогда его не подводившее, совсем отказывает. Он долго шел и бежал, потом много часов бился без отдыха и был полумертвым от ран и изнеможения.
Он постарался не закрывать глаза и держать голову поднятой. Увидел длинную лощину и не без труда вспомнил, как бежал по ней всего несколько часов назад. Теперь там кипела битва между людьми и зверолюдами. Странные это воины — оборванные, как бродяги, разъяренные, как звери, они сражались, не щадя жизней. Их гневные и радостные вопли что-то ему напомнили, хотя он не мог сообразить, что именно.
Были и другие — они воевали, как солдаты севера Империи, сплоченным строем. Алебардщики построились в каре на склоне, центр удерживали конники и мечники в форме Мидденхейма.
Бой был в разгаре. Слышался резкий звон клинков вперемешку со стонами раненых и яростным ревом атакующих.
И тут он увидел ее. Всего в полусотне шагов. Сердце затрепыхалось у самого горла. И слабость, и сумятица в голове все моментально с него слетело. Глаза видели только ее, средоточие всех его страхов и негаданных надежд.
Она ехала верхом, окруженная другими всадниками и пешими мечниками. Волосы серебрились в сиянии звезд. Она что-то кричала, размахивала мечом. Неумело, криво. С той ночи в Хельгаге она не научилась лучше.
Гусс понял, что улыбается во весь рот. Он улыбался всякий раз, когда видел ее. Чистый бриллиант среди грязи, ужаса и насилия.
И вот она вернулась.
«Знай, что я пойду за тобой, а когда я тебя догоню…»
Он все еще улыбался, когда увидел зверя. Зверь вынырнул из тени, из-за неровной линии валунов. Он подскакивал, прытко увертывался от мечей и копий, как бестелесный дух.
В каждой руке он держал по топору и мчался прямо на нее. Она успела его заметить, ухитрилась махнуть мечом, отбить первый удар. Но зверь был слишком силен и ловок. Топор рассек ее шею и глубоко вошел в грудь.
Гусс задохнулся от внезапного ужаса. Дернулся вперед, стряхивая с себя чьи-то руки.
— Мила! — взревел он. Крик перекрыл все остальные звуки и заметался среди деревьев, как пушечный залп.
Мгновение — и она уронила оружие, соскользнула на землю. Бойцы взяли зверя в кольцо и жестоко рубили его мечами.
Гусс вскочил, шатаясь, и рванулся туда, где она упала. Почувствовал, что бежать не может — земля уходит из-под ног. Снова рухнул.
Из глаз брызнули обжигающие слезы. Мир закачался и поплыл.
— Мила! — Крик застрял в горле.
Но она, кажется, услышала его даже на расстоянии. Сумела поднять голову. Протянула дрожащую руку, уронила.
Ее черты исказились, изо рта вытекла струйка крови. Глаза уже тускнели, голова снова откинулась, но она увидела его и узнала.
И улыбнулась, как улыбался он сам всякий раз, когда видел ее…
«Мила…»
Гусс пополз, но бессильно упал ничком. Протащил себя еще на пару шагов, и тут его схватили за доспех и подняли.
Он мог бы сопротивляться, но силы оставляли его, ускользали, как душа ангела, которую он когда-то не смог спасти. Горе, огромное, неодолимое, хлынуло в душу и затопило ее. Вокруг грохотала битва, но она интересовала его не больше, чем ветер в облаках. Он наконец выронил молот, не в силах больше держать эту тяжесть.
Слезы текли по израненным щекам, промывали в кровавых пятнах бледные ручейки. Голова бессильно упала, мир уплыл во тьму.
Эта тьма нависла, как тень леса, как призрак бездны, и казалось, что она может все поглотить и от всего избавить. Она словно омыла Лютора холодом, заглушила ужас, содрала его, как старую кожу, и отбросила в зловещее небытие.
Последнее, что увидел Гусс, — это окровавленная копна светлых волос, сиротливая, больше не нужная этому миру грязи и крови.
«Мила».
А потом навалилась тьма.
  
Глава восемнадцатая
 
— Что есть скверна?
— Ты знаешь, что она такое, — отвечал Тайсс.
— Я только читал об этом. Я ее не видел.
— Ты можешь видеть ее во всем, что тебя окружает. Она — это праздное безделье твоих соучеников. Она — это порча, поразившая урожай на полях. Она — это болезнетворная зараза, таящаяся в стоячей воде.
— Это скверна этого мира. Священные книги говорят о другой темной силе, что берет начало за пределами мироздания и выплескивается в мир людей.
— Хаос.
— Да. Что он такое?
— Я не могу объяснить. Я могу только показать. Это и будет мой последний урок, и, наверное, так оно и должно быть.
— И?..
— Да, Лютор. Если ты выдержишь испытание, станешь священником.
Гусс стоял на холме, внизу виднелась деревня. Холодный ветерок забирался под латы. Они оказались не по размеру. В храме хранилось совсем немного оружия, да и то один ржавый, искореженный хлам. Нагрудник явно когда-то принадлежал человеку постарше и с более обширным брюхом, так что доспех неплотно прилегал к кожаной поддевке. Старый, еще Тайссов, боевой молот казался слишком легким, словно его навершие внутри пустое.
Гусс из всего этого уже вырос и знал это. Придет день, и он покинет храм и выйдет в большой мир.
Тайсс теперь редко вставал с постели и целыми днями оставался взаперти в своих покоях. Он стал слишком немощен, чтобы, как когда-то, отправлять службы для жителей окрестных земель. Слишком слаб он стал и для того, чтобы проводить церемонии перед алтарем. Поэтому часовню он закрыл и только сам подолгу молился там о своей душе. Гусс его почти не видел. А когда они встречались, на лице старика отражались тревога и участие. Он уже ждал, что смерть вот-вот явится за ним, и, несмотря на всю свою мудрость, вряд ли так уж радовался ей.
Раз молиться в часовне было нельзя, Гусс проводил большую часть времени вне обители. Древний храм стал ему чужим и больше не представлялся благословенным убежищем, как когда-то. С верным молотом на плече он исходил вдоль и поперек окрестные стылые пустоши. Теперь он благословлял новорожденных, провожал в последний путь умерших, предлагал защиту от хворей, заклятий и сглаза. Он скоро привык к этой тяжелой рутине, и смерть юных и невинных существ больше не представлялась ему вселенской трагедией.
Смерть, переход в мир иной, страдания — неотъемлемая часть жизни священника, и он сам принял это бремя, чтобы другим было проще справиться с жизнью.
Гирш, Кассель и остальные тоже выросли, но ни один из них и близко не достиг того, чего достиг Гусс. В те редкие моменты, когда он вообще о них думал, Лютор приходил к выводу, что все они так и проведут остаток жизни в обители. Даже если их посвятить в духовный сан, толку все равно не будет — они так и станут вести никчемную жизнь, полную пьянства, обжорства и разврата. В этих грехах погрязли многие сельские клирики в захолустных углах Империи, куда и дороги-то не ведут, — они ведь там далеко от всевидящего ока тех, кто мог бы их за это наказать.
  
То, что другие послушники когда-то ненавидели Гусса, давно утратило важность. Больше никто из них не смел даже поднять на него злобный взгляд. Они напоминали крыс, забившихся по чердачным углам: все сокрушаются, что они там есть, при этом все их терпят и все презирают.