Герои Империи (сборник)

Продолжая шептать молитву, он снова повернулся туда, откуда слышал звук.
В нескольких шагах на траве лежала свернутая куча тряпья.
Прямо за ней возвышался самый крупный камень. Его верхушка представляла собой грубо высеченную голову быка, на ней виднелись длинные коричневые потеки. Вокруг свертка валялись перья, кости и ломти мяса, блестящие от запекшейся крови.
Гусс ощутил, что аура зла сгущается. В горле застрял комок, и правильные слова, которые он повторял себе, вдруг прозвучали впустую и неубедительно.
  
Он подкрался к груде тряпок. Она шевельнулась, толкнулась, дернулась, словно внутри извивался червяк или ползла гусеница.
Гусс стоял всего в шаге и держал молот на изготовку. Он умел владеть собой, он долгие годы боролся со зловещими силами скверны, но сейчас сердце колотилось, а зубы выбивали барабанную дробь. От чего-то в этом свернутом рванье душа готова была уйти в пятки.
Сверток зашевелился снова, тряпки раздвинулись. Показалась часть тела. Человеческого. Малюсенькая ручка, не длиннее Гуссовой ладони, отчетливо белела в сумерках.
Снова раздался тот же звук — словно хнычет младенец, укрытый с головой.
Гусс переложил молот в правую руку, а левую с опаской протянул к свертку.
Поколебался. Затем все же потянул ткань на себя.
На него печальными, испуганными глазами смотрел крохотный ребеночек. На вид не больше полугода, но не пухленький, как все младенцы, а какой-то иссохший, кожа да кости. Словно долго голодал и вот-вот отдаст концы.
Ребенок уставился на Гусса и перестал хныкать. Лежал не двигаясь, не отводя широко распахнутых глаз.
И вдруг улыбнулся.
— Ты найдешь здесь свою смерть, священник, — молвило дитя.
Гусс вздрогнул и отдернул руку.
Младенец засмеялся, обнажились острые блестящие клыки. Он освободился от тряпок и с трудом поднялся на хилые ножки. Одна нога оканчивалась раздвоенным копытцем, одна ручка сгибалась в обратную сторону, вместо кожи ее покрывала звериная шкура. Он нетвердо держался на полусогнутых ногах, покачивался и ухмылялся.
— Мы высосем твою кровь, Лютор Гусс, — сообщил кошмарный ребенок. У него была жуткая потусторонняя речь — детский лепет со взрослыми злобными интонациями. — Мы высосем твою кровь, пока ты еще жив, и ты успеешь увидеть, как мы ее выблюем обратно. Мы…
Гусс взмахнул молотом, и золотое навершие размозжило тщедушную тварь в лепешку.
По траве разлилась лужа черной крови вперемешку с ошметками костей, кожи и шерсти. Вроде от головы чудовищного младенца осталось только мокрое место, но голос продолжал звучать:
«…Сдерем с тебя кожу полосами и развесим перед твоим носом. Мы вырвем твое сердце и скормим звериным вожакам. Мы…»
Молот обрушивался снова и снова, вколачивал все глубже в землю окровавленные лохмотья.
Наконец голос умолк. Гусс отступил на шаг, держа молот перед собой и тяжело дыша.
Померещилось, что голова быка, вырубленная на навершии камня, тупо на него смотрит.
Гусс медленно развернулся к ней спиной и по своим следам пошел обратно, обходя торчащие камни. Он повторял вслух священные слова, чтобы нарушить леденящую кровь тишину:
«Да будет вырублен лес, да будут затравлены чудовища, да будет умерщвлен мутант, и да восславится гибель его…»
Он шел и шел, на ходу успокаиваясь и ступая все тверже. Ребенок просто призрак — это посланное ему испытание. Видал он и похуже во время шабашей ведьм.
«Да будет умерщвлен мутант».
Гусс дошел до кромки поляны, над головой снова нависли кроны лесной чащи, готовой принять его в свои объятия.
Он привязал молот за спину и достал нож. Руки все-таки дрожали. Сжав кулаки, Гусс дождался, когда дрожь утихнет.
«Человек — хозяин мира».
Гусс в последний раз вдохнул здешний нездоровый воздух и углубился в тенистую массу деревьев — словно в преисподнюю сошел.
В зале для приемов у Трайхера огонь в очагах пылал вовсю — дров было полно, а ночи становились все холоднее.
Сам староста сидел в своем кресле и вид имел такой, будто боги вдруг решили обрушить на него проклятие за давно забытые грехи молодости. Дрожащие руки он уронил на колени, а глаза блуждали по комнате, словно не знали, на чем остановиться. Осада города нежитью дорого ему стоила, но соломинкой, переломившей спину верблюда, стали новые визитеры с новыми требованиями.
— Давайте-ка убедимся, что правильно понимаем друг друга, — начал староста. — Мы только что выиграли битву, в которой чуть сами все не полегли. Запасов провизии на зиму в городе нет, урожай погиб, все деревни, откуда мы могли бы получить припасы, разорены. И, насколько нам известно, нелюди придут опять, как только вновь наберет силу то, что гонит их сюда.
Охотник на ведьм слушал и кивал. Для служителя Зигмара он вообще оказался на удивление спокойным. Сидел напротив Трайхера, нога на ногу, сцепив на колене пальцы в перчатках. Он наконец снял шляпу, и все увидели, что у него коротко стриженные седые волосы и темные круги под глазами.
— Я все понимаю, староста, — обронил он.
— И теперь вы просите меня дать вам всех людей, что у меня есть, — для чего? Для вылазки в лес с целью охоты на зверолюдов?
— Я не прошу вас, герр Трайхер. Я вам приказываю. Можете называть это про себя священной войной, если так вам будет проще переварить мой приказ.
На пухлой физиономии Трайхера отчаяние стремительно сменилось возмущением, а затем их вытеснила покорность.
— Вы ведь понимаете, что тем самым обрекаете нас на худшее? — проговорил он с усилием. — Что нам, скорее всего, после такого не выжить?
За левым плечом седовласого стоял внушительных размеров человек во всем черном, у него была лысая, сплошь в шрамах башка и рожа записного убийцы. Он издал сердитое рычание, глубоко посаженные поросячьи глазки сверкнули бешенством.
Охотник на ведьм, казалось, не слышит.
— А вы понимаете, что будет, если этому драквальдскому нарыву позволить наливаться гноем и дальше? — ответил он старосте вопросом на вопрос. — Тогда они придут сюда еще сто раз. Так что считайте, что это ваш последний шанс покончить с ними.
Седовласый распрямил ноги и подался вперед.
— Я много месяцев гоняюсь за этой хреновиной, герр Трайхер. Началось, как всегда, с мелочей, потом разрослось до огромных проблем. Кто-то копил здесь силу, насаждал в городах звериные культы и втягивал в них глупых и легковерных людей, побуждал мертвых покинуть могилы. И вот сейчас, пока мы с вами беседуем, они сходятся вместе, прячутся в труднодоступных местах, чтобы совершать поганые обряды, и смыкают ряды для борьбы с нами. И если мне придется выбирать, пожертвовать или нет вашим Эйзенахом ради спасения Мидденхейма, я сделаю выбор без колебаний.
— Да вы уже его сделали, — проворчал Трайхер.
— В общем, да, — подтвердил охотник на ведьм.
Староста огляделся с несчастным видом. Зал для приемов, еще недавно такой нарядный и изысканный, теперь напоминал раковину, из которой ножом выскребли моллюска. Сам Трайхер был одет в грязные обноски. Со времен беззаботных летних денечков все пришло в упадок — не успели оглянуться.
— Но у вас ведь ничего нет, — встрепенулся староста. Не иначе, отчаяние придало ему решимости говорить напрямую. — У вас есть некое имя, оно мне ничего не говорит, да зыбкие догадки, что культы, за которыми вы гоняетесь, как-то связаны с нашими бедами. И ради этого вы тащите нас туда, где мы, вне всяких сомнений, найдем только безумие и смерть.
Охотник на ведьм невесело усмехнулся.
— Готовность людей к самопожертвованию — это святое дело, — сообщил он. — Их души, можете не сомневаться, вознесутся как души мучеников за веру.
  
Трайхер тихонько прыснул, тем самым показывая, что он об этом думает.
— Но я знаю больше, чем вам представляется, — продолжал седовласый. — Я знаю имя того, кто за всем этим стоит. Его зовут Гусс.
Глаза Трайхера полезли на лоб от изумления. Он рассмеялся и посмотрел на чужаков глумливым взглядом, словно только что узнал про их жен что-то такое, о чем вслух не говорят.