Герои Империи (сборник)

Мила приблизилась, и они попятились от нее. Все в Эйзенахе уже знали, кто она такая и с кем пришла. С ними был Трайхер, он явно ее поджидал. В отличие от остальных, он, очевидно, нашел время побриться и переодеться в чистое. Смертельная бледность сошла с его лица. Он даже вроде выглядел менее обрюзгшим, хотя, скорее всего, просто так казалось при дневном свете.
— Я все думаю — когда ты появишься? — обратился он к девушке.
  
— А что тут у вас нового? — поинтересовалась Мила, настороженно оглядывая кучку мужчин и отводя в сторону цепкие лапки Шлехта, которыми он немедля ухватился за ее юбки.
— Да вот восстанавливаем, что можем, — ответил Трайхер. — А неплохо, чтобы твой священник оказался под рукой — вдруг потребуется помощь…
При упоминании Гусса Шлехт вдруг визгливо рыкнул. Он, хоть и весь перемазанный кровью, все равно напоминал комнатную собачку, которую спустили с рук и бросили среди волчьей стаи.
— А разве Гусса здесь нет?
— Его здесь в последний раз видели, когда еще не рассвело.
— Ну, он же заслужил небольшой отдых, так ведь? — заступилась за священника Мила. Ей вдруг стало тревожно.
— Отдых? — Трайхер смотрел на нее с холодной улыбкой. — Рискну предположить, что заслужил.
Улыбка сползла с его лица. Он отлепился от стены и приблизился к Миле. Староста был не очень-то высокого роста, но все же взирал на нее свысока.
— Не надо думать, девочка моя, что я вам не благодарен, — сообщил он, хотя благодарности в его голосе не слышалось ни капли. — Только вот раньше я управлял городом нормальных людей. С ними бывало непросто, они и не приближались к совершенству, но по крайней мере понимали, что нужно соблюдать порядок и обеспечивать свою жизнь. Теперь полюбуйся, что мне оставляет твой священник.
Мила повернулась посмотреть, куда указывал староста. На противоположной стороне площади кучкой стояли фанатики. Те, кто остался при памяти, нараспев повторяли какие-то слова. Другие хранили молчание и странно подергивались. Некая женщина обнажилась до пояса и размеренно хлестала себя через плечо грубой плетью. Рядом мужчина развалился прямо в грязи и совал ее пригоршнями в рот, явно не соображая, что делает.
— Они не слышат здравых речей, — печально сказал Трайхер. — И сами едва могут связать два слова. Все, к чему они стремятся, — это убивать, или без конца петь, или бить себя плетью. Он отравил их разум.
Шлехт сердито насупился, слушая старосту, и сжал сухие кулачки. Мила ласково тронула его за плечо.
Фанатики нравились ей ничуть не больше, чем Трайхеру, но она знала, что до появления Гусса они поступали немногим лучше — гнили в трущобах и ни на что не надеялись, а более благополучные горожане не обращали на них никакого внимания.
— Что вам больше не по нраву, староста? — спросила Мила. — Что они теперь не слушают ваших приказов или что они вообще существуют?
Трайхер бросил на нее двусмысленный взгляд.
— Я же уже сказал: дело не в том, что я вам не признателен. Просто хотелось бы знать, что мне теперь с ними делать и кто поможет привести город в порядок. Единственный, кого они слушают, — это твой священник. Если бы ты попросила его перекинуться со мной буквально парой слов, многое бы прояснилось.
При упоминании Гусса Миле снова стало страшно — совсем как тогда, в Хельгаге, когда он бросил ее там одну.
— Он вовсе не мой священник, — сказала она с вызовом, чтобы прогнать страх. — Я понятия не имею, где он сейчас, но он скоро вернется. Он обещал. И да будет вам известно, что он не из тех, кто нарушает обещания.
Гусс вышагивал на восток вдоль длинного оврага, борясь с тупой болью в ногах. Молот он нес на плече. Он только что отмыл его от запекшейся крови. Целый час он отчищал фигурную золотую поверхность от скверны, а потом еще час проводил обряд освящения.
На своем непростом жизненном пути Лютор сменил много боевых молотов, и каждый следующий был мощнее и красивее, чем предыдущий. Нынешний, очень древний, овеивала слава давно почивших адептов веры, не то что первое его оружие, полученное в юности в наследство от Тайсса. Ему казалось кощунством, если на поверхности засыхала кровь, и, прежде чем приниматься за новые подвиги, он с великим тщанием приводил молот в порядок.
И вот теперь он шагал, час за часом, назад к Драквальду. Эйзенах, Хельгаг и другие здешние поселения вытянулись в линию вдоль пустошей, разделяющих горы и лес. За долгие месяцы войны с проклятой напастью — ходячими мертвецами — Гусс ни разу не отважился зайти в чащу, под кроны деревьев. Да и ни один человек, у кого есть голова на плечах, не осмеливался туда ходить.
Но больше нельзя обходить ненавистный лес десятой дорогой. Оживших покойников становилось все больше и больше, и выходили они именно отсюда — из леса.
Гусс ступал тяжело, с трудом тащил свое громоздкое тело вдоль извилистого оврага. Лоб блестел от пота, хотя с севера дул прохладный ветер. Под плащом тускло отсвечивали доспехи — с годами они стали для священника второй кожей.
Он шагал в молчании, без всяких молитв, сжав тонкие губы. Время от времени останавливался, ненадолго опускал молот и отдыхал, согнувшись и упираясь руками в колени. Даже с кончика носа срывались капли пота.
Он задерживался ровно настолько, чтобы пришло в привычный ритм дыхание. Иногда съедал немного вяленого мяса из выдолбленной тыквы, висящей на поясе. Если он оставался на месте слишком долго, то мускулы постепенно сводило, будто они разучились жить без напряжения. Вес латных пластин давил на плечи, как воловье ярмо.
В такие моменты он видел перед собой только ее одну.
«Надо было ей все объяснить. Сама она не поймет».
Он распрямлялся, тяжело топал подкованными железом сапогами вверх по склону.
«Она рассердится».
Он не поднимал глаз, смотрел не отрываясь на булыжники и щебенку под ногами, словно среди них притаилась скверна и он должен ее обнаружить.
«Это моя слабость. Она как-то влияет на меня, а я не сопротивляюсь».
Он сжал рукоять верного молота, словно от этого могло стать легче.
«Надо было ей все объяснить».
Гусс взобрался на вершину склона, и открылся простор. Даже дух захватило — он так и замер с молотом наперевес. Серый купол неба над головой, завывает ветер, холодит блестящее от пота лицо. Плащ полощется за плечами, как парус. Неоглядная даль раскинулась до горизонта.
Возвышение, где он стоял, почти лишилось растительности — неутихающий ветер выдул отсюда все, кроме редких кустиков травы. Кто-то поставил здесь низкий каменный столб, давно заросший мхом и лишайником. Некогда все его четыре грани украшали изображения чьих-то голов, но время их почти стерло.
С трех сторон к возвышению подступал бесконечный лес, похожий на огромное скопление мрачных облаков, как будто на горизонте собиралась буря. Сосны с темной глянцевой хвоей, раскидистые дубы и ясени стояли плотно, почти не пропуская солнечный свет; землю под ними окутывал покров тени.
Гусс мог отсюда видеть местность на много миль. Лес напоминал гигантское, небрежно брошенное покрывало в морщинах и складках. Его пронизывали глубокие темные расселины, будто старые, кое-как зарубцевавшиеся шрамы. Тут и там над кронами возвышались зазубренные скалы серого гранита, казавшиеся просто оспинками на обширном лице лесного полога.
Гусс глубоко вдохнул, пробуя воздух на вкус и запах. Даже здесь, на возвышенности, к свежему дуновению ветра примешивались нотки сырости и перегноя, а за ними долетали сладковатые миазмы тления, острый мускусный звериный дух и наконец — металлический привкус крови, много лет пропитывавшей землю.
  
Эти запахи он знал, как и любой смельчак, хоть раз заходивший в глубину леса, под густые кроны.
Он поднял молот обеими руками. Золотое навершие холодно блеснуло.
«Как Ты всегда направлял меня…»
Гусс не торопясь осматривал ландшафт. Сердце уже успокоилось после утомительного подъема и вернулось к привычному ритму.