Герои Империи (сборник)

Гусс не ответил ни слова.
Хнель вполне оправдал брезгливый прогноз Тайсса. У двух концов низкого каменного моста через реку теснились неопрятные, покосившиеся домишки. Деревянный частокол почти завалился. Топили здесь торфом, и из очагов валил коричневый дым. Проходы между домами покрывала темная грязь. В центре, на неправильной формы площадке, возвышался вкопанный, грубо обтесанный шест. Когда-то давно на нем, наверное, развевался имперский штандарт; теперь голый шест торчал в небо, словно исполинское ребро.
  
Ветер гулял по широким склонам долины и нес с собой холод, но при этом не мог выдуть отсюда застоялый запах навоза, помоев и прогорклого пота. Среди отбросов копошились домашние животные, отощавшие и больные с виду. Не лучше выглядели и люди. Они настороженно, исподлобья смотрели на нежданных гостей. Мужчины все как один оказались небритыми и пьяными; рты в язвах, корявые руки — в мозолях. Взгляды женщин ничего не выражали, лица их опухли, волосы засалились, в затрапезные одежды слоями въелась несмываемая грязь.
Гусс старался не встречаться глазами с местными жителями. Глубоко в душе ему хотелось верить, что эти люди — исключение, а остальную Империю населяет сплошь румяный и жизнерадостный крестьянский люд, про который он столько читал в духовных книгах. Но верить в это оказалось затруднительно. Умом он понимал, что по обширным северным пустошам разбросаны тысячи таких вот Хнелей и в каждом в той же мере властвуют бедность, пороки и безысходность.
«Это дети Зигмара, — думал он. — Все равно они — дети Зигмара».
Тайсса не слишком взволновало то, что он увидел. Наверное, он к такому привык. Он въехал на центральную площадку и неловко спешился — почти свалился с мула. Отдышался и одернул одежду на тощей фигуре.
Гусс нагнал его и стал рядом, чувствуя, какой он здесь громоздкий и чужеродный. Жители деревни сползались из лачуг и окружали вновь прибывших. Они смотрели под ноги, молитвенно сложив руки перед грудью.
Тайсс распаковал орудия своего ремесла: оловянный кувшин, длинную потертую церковную накидку, расшитую нитью цвета бронзы, переплетенные в кожу копии «Наставлений в вере» и «Таинств». Скрюченные старые пальцы дрожали, когда он раскладывал все это на покосившемся табурете — обычно на нем, видимо, крестьяне играли в кости.
К нему подошел человек, выглядящий чуть приличнее всех остальных, и поклонился. Его пожелтевшая физиономия поросла редкой бородкой, на щеке пламенела запущенная, плохо заживающая болячка.
— Отец, — приветствовал он Тайсса, не поднимая глаз.
— А, староста, — отозвался священник и протянул ему кувшин.
Мужчина торопливо заковылял за водой. Остальные поселяне плотной толпой подобрались поближе к Тайссу и его ученику. От них пованивало.
— Ты говорил, что хотел увидеть их, — прошептал священник, почти не разжимая губ и не прекращая приготовлений. — Так что привыкай. И перестань таращиться, разинув рот.
«Вот они — дети Зигмара».
Гусс захлопнул рот и выпрямил спину. Он понял, что в правой руке у него рукоять молота, и неожиданно пожалел, что держит его напоказ. Почудилось, что он выглядит полным дураком, нарочито демонстрируя мощь. Даже без всяких молотов он во много раз сильнее любого из этих людей и легко уложил бы кого угодно.
Ему вдруг стало дурно. Миазмы болезней и разложения витали в воздухе. Просто стоять рядом с Тайссом оказалось тяжким испытанием. Священные книги, прочитанные в тиши обители, оказывается, повествовали о недостижимых идеалах.
Староста вернулся от колодца и протянул кувшин Тайссу. Старый священник принял благочестивый вид, выпрямился и приступил к освящению воды, после чего можно было начинать церемонию.
Гусс знал слова освятительной молитвы. Он знал вообще все молитвы, необходимые для разных обрядов, и сумел бы сам их произнести гораздо громче и с выражением.
Но не стал. Да и не смог бы — язык присох к гортани, такое впечатление на него произвело это скопище низменных скорбей и неискоренимого свинства.
«Вот они — дети Зигмара».
Они подходили и подходили один за другим, с трудом переставляя больные ноги, и каждый с нетерпением ждал, чтобы на его лоб побрызгали святой водой и прошептали над головой священные слова. Даже самого неотесанного и устрашающего вида мужики смиренно приближались, опустив глаза, бормотали то, что полагается, — иногда нуждаясь в подсказках, — и напоследок с горем пополам осеняли себя знаком кометы.
Тайсс допускал к обряду всех без исключения, терпеливо зачитывал тексты из книги Таинств, стоически выслушивал жалобы, произносил подходящие благословения и наговоры от разных хворей, убеждал колеблющихся оставаться на путях веры. Они кивали, благодарили и пятились прочь, довольные, что их изрытые оспой лбы освежили святой водой, а над их вшивыми головами произнесли важные, хоть и непонятные слова.
Подносили под благословение и малых детей, завернутых в неопрятные тряпки. Некоторые младенцы не просыпались на руках у матерей, они были явно в лихорадке — красные и в пятнах. Другие, когда им в лицо брызгали водой, разражались плачем и в испуге сжимали кулачки.
Когда череда живых, желающих принять благословение, кончилась, пришло время переходить к мертвым. Жители поселения, умершие с того времени, как Тайсс был здесь последний раз, лежали в неглубоких могилах сразу за окраиной. Священник кропотливо прочитал над каждым захоронением заупокойную молитву, препоручая покинувшую этот свет душу заботам Морра, и произнес охранительные заклинания против колдовства и скверны.
Когда все переделали, уже начало темнеть, а старик явно выбился из сил. Он встретился глазами с Гуссом и вяло улыбнулся.
— Ну вот и все, — сообщил он. — На Хнель снизошла благодать, и можно остаться здесь на отдых.
Послушник посмотрел на него без тени улыбки.
— Для вас это будет нелишним, — согласился он. — Ночь обещает быть прохладной.
— Староста любезно оказывает нам гостеприимство. Приготовься — он накормит нас, как самого императора.
Прямо с кладбища они отправились в домик старосты на другой окраине поселения — низенькое глинобитное строение. Гуссу пришлось пригнуться, когда он проходил в дверь.
Внутри, казалось, не продохнуть от чада, сразу заслезились глаза. В центре дымил очаг, над медленным огнем на вертеле поворачивали тушку, более всего похожую на освежеванного кота. За завесой дыма виднелось человек шесть крестьян, сидящих на корточках у стены. У противоположной стены замер, скрестив ноги, сам староста. За его спиной виднелся тяжелый коричневый занавес, перегораживающий помещение.
Тайсс поклонился и уселся у огня. Староста передал ему деревянную миску с похлебкой.
Лютор занял место рядом с учителем. Староста поглядел на него с сомнением, но все же протянул еще одну миску. Гусс взял посудину с дымящейся сизой бурдой и постарался убедить себя, что не так уж сильно она попахивает блевотиной и тухлой рыбой.
— Нынче с вами воспитанник, — обратился староста к Тайссу и с шумом втянул полный рот варева.
— Да, — подтвердил священник, из вежливости едва прикасаясь губами к вонючей миске. — Я уже старый, надо готовить преемника.
Староста задумчиво чавкал, по его клочковатой бороде стекала мутная жижа.
— Да какой же вы старый! — запротестовал он. Тайсс снисходительно улыбнулся.
— Старый, старый. Еще несколько раз вот так выберусь, а там уж…
Он замолчал с загадочным видом, собираясь с силами для следующего глотка.
Из-за занавеса раздался непонятный звук — то ли сдавленное рыдание, то ли стон. Гусс с облегчением поставил миску и повернулся в ту сторону.
  
— Что там у вас? — резко спросил он. Что-то в этом звуке было такое, от чего он весь покрылся мурашками и ощутил, будто помещение стало еще теснее и душнее.
Староста побледнел.
— Ничего-ничего, — торопливо ответил он. — Вы устали, вот вам и показалось… Вы кушайте!
Звук повторился отчетливее. Сердце Гусса забилось часто-часто. Он вскочил, неловко задел миску и расплескал всю похлебку.