Герои Империи (сборник)

На помощь пришел Дитер — он точным движением алебарды перерезал запястья твари. Покойник рухнул на землю, а отрубленные руки так и остались сжимать лезвие.
— Я бы и сама справилась, — отрезала Мила и зло зыркнула на Дитера.
— А я на всякий случай помог, — ответил он, уже переключаясь на другого врага.
Через парапет лезли еще руки, нащупывали, за что схватиться. Бойцы без передышки отсекали клинками цепкие конечности и отшвыривали их обладателей вниз, за стену.
  
Мила мельком взглянула на медленно наползающую массу врагов. Дым все плыл над осажденным городом, в горле першило, хотелось пить. Не умолкали звуки битвы — резкий скрежет и лязг металла, перемежаемый воплями и руганью.
Между тем мертвецы шли и шли, и конца им не виделось.
— Ну, где же ты? — выдохнула Мила, тщетно пытаясь высмотреть Гусса на стене.
— Да вот он я, милая, — отозвался Эрих. Он смеялся, он управлялся с алебардой спокойно и умело, но он был не такой, ну совсем не такой, как тот, о ком она думала.
Рикард Шлехт испытывал боль. Сильнее всего за то время, что прошло с момента трагедии в Гёрингене. Все тело пульсировало, словно каждая горящая стрела впивалась именно в него. Ему казалось, что мясо под кожей превратилось в месиво и оно пузырится и выходит через поры струйками пара и каплями пота. Он вновь вспомнил, как это — кричать, и, завопив, чуть не вывихнул челюсть.
Но это оказалось невероятным. Он долго существовал в полумертвом состоянии, а теперь снова жил. Нервы пылали от дикой и радостной боли. Она словно прижигала язвы в душе, запечатывала зияющие раны в памяти. В глубине души Рикард хотел запеть, как пели многие вокруг, но пока слишком болела челюсть.
Вокруг него сплотились братья и сестры. Уверовавшие. Все они стали другими. Кожа их сочилась, но не гноем и сукровицей, а настоящей кровью от знаков, которые они сами на себя наложили. Некоторые монотонно пели, переступали больными ногами и повторяли только что услышанные слова так, словно помнили их назубок с детства. На всех лбах горела комета, пылающая, красная, — знак спасения.
Появилась она и у Шлехта. Это она принесла боль, чудесную, благословенную, она выжгла злые мороки. Рикард наморщил лоб, чтобы почувствовать, как кожа соберется складками и снова откроется ранка. Струйка свежей крови пролилась на глаза, и из-за красной пелены стало хуже видно.
Он засмеялся, хотя губы тут же растрескались. Осознал, что приплясывает, и ужасно удивился. Он сроду не танцевал, даже до всех этих бед. Эрика много раз пыталась его научить, но он всегда находил способ отвертеться от этого глупого и в чем-то нечестивого занятия.
Теперь же он и не задумывался, как это у него получается. Ноги двигались сами, в ритме барабанного боя, что несся из глубины трущоб, и Рикард скользил в танце вместе с толпой людей, в самой ее гуще.
Все они остались в тех же обносках, что и раньше, но гнилые тряпки изодрались еще больше. Показались голые тела с отчетливыми свежими ранами от плетей и обломанных ногтей. И братья, и сестры вместе умерщвляли плоть: скакали в свете пламени, как сумасшедшие, орудовали плетками и железяками, запрокидывали головы и смеялись.
На лбу у каждого горела комета, красная, как закатное солнце.
Почти не разобрать, что они поют. Да что бы они ни пели, Шлехт не особенно вслушивался. Он слышал бесконечные крики «Зигмар! Зигмар!» и еще другие слова, незнакомые. Он не понимал их, даже когда они слетали вместе с каплями крови с его собственных губ.
Это все — экстаз. Просто святая ярость.
— Сыновья и дочери мои!
Это он! Он снова среди них — Отец, тот, кто принес боль.
Люди кричали и тянули руки, чтобы только коснуться его, посыпали пылью раны, чтобы показать, как они ему преданы.
Шлехт отступил. Он еще помнил достаточно из своей предыдущей жизни, чтобы удержаться от криков. Помнил, как Отец выглядел, когда он впервые его увидел. Эти печальные глаза, оглядывающие покинутую часовню… Самый грустный и ласковый взгляд, который Рикард когда-либо видел.
Он тогда рассмотрел в душе Отца огромную боль и даже заглянул сквозь нее, в самую глубину души, где свернулись клубочком старые воспоминания — они беспокоили его и саднили, как содранная кожа.
Теперь он видел совсем другого человека и почти забыл свое первое безрадостное впечатление, оно затаилось глубоко.
И еще там была женщина, она тоже причинила ему боль, но другую.
Где она теперь?
— Сыновья и дочери мои! — вновь воззвал Отец. Он шагал в гущу рядов Уверовавших, он был огромный и таинственный, как морское чудище, вышедшее из океанских глубин в грохочущем прибое. — Настало ваше время! Настало то, к чему вы шли всю свою жизнь!
Крики и шум стали еще громче. Шлехт почувствовал, как знак кометы посылает ему новую волну боли. Он перестал пританцовывать и не сводил взгляда с Отца — незыблемого островка среди бурного людского моря.
— Что благородно? — спросил Отец, окидывая толпу взглядом.
— Смерть!
— Что благословенно?
— Смерть!
— Что приносит освобождение?
— Смерть!
Они выкрикивали чудесное слово с каждым разом все громче. От оглушительного вопля содрогалась земля. Шлехт кричал вместе со всеми и чувствовал, как короткое слово отзывается эхом в его душе.
Он никогда не был жесток. Ему становилось дурно от одной только мысли о насилии. Он до сих пор помнил, каково ему пришлось в Гёрингене, когда чудовища подобрались к самым стенам и готовились напасть. Он мечтал заболеть, уснуть, потерять сознание — все что угодно, только бы избавиться от витающего в воздухе, проникающего под кожу ужаса.
Сейчас — совсем другое дело. Он хотел драться, хотел целиком отдаться битве. Как раз сейчас самое время.
— Вы слишком долго прятались за этими стенами, — провозгласил Отец, держа в поднятой руке Орудие. — Покинем же их! Мы понесем смерть врагам! Мы — их гибель! Мы — воплощенная Смерть! Мы сметем это зло с лица земли!
Шлехт не мог оторвать взгляда от Орудия, которым Отец размахивал в воздухе. В обычной жизни он назвал бы этот предмет просто — тавро, железный прут со значком, которым клеймят скот. Двухвостый символ на его конце светился темно-красным. Именно Орудие впечатало знак кометы в лоб Шлехта, прожгло бренную плоть, превратило кожу в кровоточащие, горящие болью лоскуты.
«Я перед ним благоговею».
Шлехт огляделся и увидел, что ворота совсем близко и они открываются. В проеме показалась наступающая армия нежити — целое море безжизненных лиц, мерцающих болотно-зеленым светом глаз, бессмысленно оскаленных ртов.
Отец стал во главе войска Уверовавших, отбросил в сторону Орудие, несущее знак кометы, и взялся за Молот. Его доспехи и мантия светились красным. Он устремился вперед, как мощный и тугой речной поток.
— Во имя человечества! — прогрохотал он, бросаясь бегом за ворота, прямо навстречу войску Тьмы. А за ним из окруженной пламенем, как котел на огне, крепости ринулись неистовым ураганом Уверовавшие — те, на ком он оставил свою печать, Избранные Зигмара. Они воинственно ревели, оставляли за собой кровавый след, а в глазах их светилась пылающая ярость неотвратимого возмездия, решимость убивать и разрушать.
— Ворота открылись!
Истошный вопль раздался довольно далеко, но почему-то перекрыл шум битвы. Люди со всех сторон тут же услышали и подхватили его.
— Ворота открылись!
Эрих повернулся к Дитеру и ошарашенно вытаращился на него поверх головы Милы.
— Задница Морра! — выпалил он. — Они их впустили!
За спиной Эриха появилась очередная тощая мертвая рука и ухватила его, некстати повернувшегося, сзади.
  
Мила подскочила, со злостью рубанула мечом — еще один скелет полетел в груду ему подобных у подножия стены.
Она сграбастала Эриха в охапку и пихнула на прежнее место.
— Чтоб тебе провалиться! — гаркнула она. — Ворота — не твоя забота! Твоя забота — стены!
Нежить все лезла. Она покрывала каменную кладку, как шевелящийся ковер из костлявых конечностей и разинутых пастей. Один иссохший труп перебрался через стену и спрыгнул, гремя костями, перед парапетом.