Герои Империи (сборник)

Он подбирался к Эйхманну все ближе, в полной тишине, жутко вихляясь на ходу.
Охотник на ведьм снова попытался закричать, и снова ничего не вышло. Оставалось смотреть, как зверь ловко перешагивает через спящих, через кучи барахла, чуть-чуть не задевая их раздвоенными копытами. Его длинные пальцы перехватили древко косы, а косматая шерсть почему-то шевелилась, словно по ней гулял ветерок.
  
«Гартнер! Удо!»
Зверь приблизился, громко пыхтя. Он согнулся, как горбун. Эйхманн вытаращился на этот кошмар, не в силах отвести глаза. Сердце выпрыгивало из груди, а пошевелиться все так же не получалось.
«О Зигмар!»
Он смотрел в упор и так же ухмылялся. Шерсть диковинным образом отражала свет костра. Тощее туловище с торчащими ребрами увешивали кости и амулеты, и, когда зверь двигался, они тихо брякали друг о друга. На шее болталась подвеска из черепа вороны. Несло застарелой мертвечиной.
Он склонился над Эйхманном, приблизил получеловеческую-полукозлиную морду к его лицу.
«Зигмар, смилуйся!»
Эйхманну хотелось зажмуриться, но и этого он не мог. Он невольно заглянул в глаза чудовища и увидел там свое отражение. Существо обдало его смрадом дыхания, в котором смешались запахи крови и гниения.
«Я все еще верю!»
Зверь долго его разглядывал и бессмысленно ухмылялся. Потом выпрямился в полный рост. Повернул лезвие косы так, чтобы нанести удар. Пасть распахнулась, выкатился язык, черный и блестящий, как ягоды белладонны.
Эйхманн отчаянно сопротивлялся неведомой силе, удерживающей его в неподвижности. Он вдруг ощутил, что она немного ослабла, и бешено задергался, пытаясь стряхнуть оцепенение. Удалось чуть шевельнуть правой ногой — с трудом, словно она увязла в смоле.
«Не дождетесь! С этим можно бороться!»
И тут коса просвистела в воздухе и обрушилась прямо на его шею.
Эйхманн ощутил касание острого лезвия…
…И резко пробудился, вскинулся, заметался, как ошалелый.
Заорал «Нет!», вскочил, путаясь в ногах.
Принялся озираться вокруг, дрожа и обливаясь потом.
По лагерю гуляли клочья утреннего тумана. В тусклом свете зари все казалось серым и холодным. Люди уже поднялись, скатывали одеяла и упаковывали в седельные сумки припасы. Все повернулись и уставились на Эйхманна. Кто-то хохотнул, но быстро сообразил, над кем смеется, и заткнулся.
Эйхманн никак не мог перевести дыхание, сердце бухало, словно молот о наковальню. На мгновение в сознании снова возникло видение ухмыляющейся полукозлиной морды, потом пропало.
— Начальник! — позвал Удо. Его грубая физиономия выражала неподдельное беспокойство. — С вами все хорошо?
Сердце потихоньку успокаивалось, но руки все еще дрожали. Ужас отступил, и охотник на ведьм устыдился своего страха.
Он мерз. Оказывается, он весь взмок от пота и теперь зяб на утреннем холодке.
— Почему ты меня не разбудил? — хрипло спросил Эйхманн.
— Я подумал — пусть начальник отдохнет. Принести вам чего-нибудь выпить?
Эйхманн, по-прежнему дрожа, поднял с земли плащ и завернулся в него. Солдаты уже вернулись к своим занятиям. Все отводили взгляды в сторону. Костры почти прогорели дотла, но еще теплились.
— Нет, не хочу, — ответил Эйхманн. Его пошатывало и мутило. — Сейчас я приду в себя.
Он слабо улыбнулся верному слуге.
— Просто дурной сон приснился. — Он плотнее закутался в плащ и постарался унять дрожь. Удо пристально глядел на начальника, словно не очень-то поверил ему на слово. Потом все-таки коротко кивнул.
— Ну, ясно, — бросил он, намереваясь вернуться к своим делам. — Если бы я мог видеть сны, то уж здесь-то мне наверняка не пригрезилось бы ничего хорошего.
Эйхманн остался в одиночестве. Наконец-то можно отдышаться. Надо бы поесть. А затем придется снова садиться в седло, брать в руки оружие и продолжать решать поставленную задачу.
Это просто дурной сон.
Он принялся собирать вещи, поднял с росистой травы промокшее одеяло. Движения давались с усилием.
Просто дурной сон.
Эйхманн увидел, как Гартнер отъезжает верхом от места, где сгрудились телеги обоза, и махнул ему рукой по возможности небрежно. Даже ухитрился изобразить что-то вроде улыбки.
И только наклонившись за пистолетом, он заметил лежащий рядом с ним спутанный кожаный шнурок от подвески, а под стволом — саму подвеску, треснувший череп вороны. Ее словно нарочно, в насмешку, оставили среди его вещей.
  
Глава десятая
 
Если судить по меркам северного Драквальда и отбросить все другие шаблоны, то Эйзенах можно считать большим городом. Он стоял ровно посередине протяженной границы леса и пустошей. С западной стороны вилась неровная восточная кромка деревьев, а к востоку до самого скалистого массива Срединных гор простирались однообразные, унылые холмы и долины. С горных вершин, завывая, налетали ветры, а с запада приносило проливные дожди. Те немногие деревца, что выжили в этом краю, походили на сгорбленных старух и тянули ветви, словно руки за подаянием.
Вероятно, когда-то здешний пейзаж смотрелся повеселее, на полях что-то выращивали, дороги поддерживали в приличном состоянии и по ним кто-то ездил. Но это когда-то. Теперь повсюду виднелись следы насилия и разорения. Скотина передохла, трупы гнили по полям. Разбросанные тут и там хутора стояли покинутые, пустыми глазницами зияли выбитые окна.
Не пощадила судьба и сам Эйзенах. Гусс, Мила и Шлехт увидели следы пожаров на городских стенах, а вокруг них — истоптанную землю, словно по ней пробежала большая толпа. Правда, на башнях еще развевались знамена Империи, на бастионах дежурили часовые, но вообще город имел потрепанный вид.
Наступил полдень, когда путники подошли к городским воротам. Гусс, как всегда, держался невозмутимо и сосредоточенно. Шлехт по привычке опасливо озирался, но вроде за время долгого пути безумие чуть отпустило его. Он ковылял подле Милы, держался настолько близко, насколько осмеливался, и то и дело преданно на нее таращился.
Чем ближе они подходили к городу, тем сильнее Мила боялась. Стены повергли ее в настоящий трепет. Таких высоких и длинных ей сроду не доводилось видеть.
Она вспомнила слышанные когда-то сказки про великие города Империи: про Альтдорф, где сидит на золотом троне сам император и вершит правый суд, и про Талабхейм, где неведомые гиганты вырубили в земле исполинскую дыру, а люди сумели в ней построить целый город, и еще про Мидденхейм, где Древний Отец Ульрик выковал в горах свой молот. Она весьма туманно представляла себе эти города. Эйзенах ей виделся вполне на них похожим — огромным и внушительным.
Мила отступила и пропустила Гусса вперед. Она старалась скрыть замешательство и сделать вид, что ей все равно. Вход в город загораживали массивные дубовые ворота высотой футов в двадцать, окованные железом и перекрытые грубо отесанными балками. Калитка в правой половине ворот была не заперта. Возле нее, с праздным видом подпирая стену, расположилась группа мужчин. Все держали оружие наготове.
Облаченные в кирасы и бургиньоты, некоторые стражники держали в руках длинные алебарды. На небритых, с впалыми щеками физиономиях отражалась подозрительность. Один как раз отхлебывал из общей оловянной посудины, в воздухе висел густой перегар. Миле эти люди совсем не понравились. Она усердно изобразила кротость и послушание.
Гусс поравнялся с воротами, и пузатый стражник с косматой седой бородой и длинным мечом на поясе преградил ему путь.
— Приветствую вас, — буркнул он. Приветливость в голосе отсутствовала. Он с недоверием разглядывал Гусса и с еще большим недоверием — Шлехта. — С какой целью вы прибыли, отец?
  
Гусс возвышался над стражником, как колокольня, — впрочем, и над большинством людей тоже.
— С каких это пор служители Церкви должны отчитываться о своих целях? — осведомился он. — Ясно же, какие цели может преследовать священник.
Страж обвел глазами Шлехта, Милу и вновь воззрился на Гусса.