Герои Империи (сборник)

Эйхманн на секунду потерял самообладание. В голове пронеслись возможные ответы, словно они всегда сидели там, в глубине, и ждали, когда понадобятся. Он не ожидал такого — во всяком случае от Горбаха.
'Я видел всякие ужасы.
Я творил всякие ужасы.
Засыпая, я вижу их лица. Вот и не сплю почти'.
Но ничего из этого он не сказал. Железная маска самоконтроля, маска, которую он носил два десятка лет, только слегка дрогнула.
  
— Спасибо за совет, шеф, — проговорил он. — Если что-то пойдет не так, я непременно приду к вам.
Горбах покивал, соглашаясь.
— Постарайся так и сделать, — сказал он и потянулся за следующей виноградиной. — И желаю тебе удачи. Ходи с оглядкой и не рискуй.
Эйхманн поднялся и вытянулся по стойке смирно.
— Благодарю, шеф. На самом деле удача тут ни при чем — или выйдет на то воля Зигмара, или не выйдет. Так что ваши пожелания, хоть и продиктованы лучшими побуждениями, тут неуместны.
Горбах вздохнул.
— Конечно, — сказал он. — Ты прав, Эйхманн. Ты прав, как и всегда. А теперь ступай прочь и дай мне отдохнуть.
Костер пылал. Вокруг него кружился хоровод, и Мила двигалась вместе со всеми.
Деревня у них совсем небольшая, и костер на площади в самой ее середине разводили обычно скромный, зато веселились возле него по полной. Жители деревни Хельгаг плясали в кругу, держась за руки, все смеялись, от выпивки и жареного мяса внутри разливалось тепло, а языки заплетались. В безоблачном небе ярко сияли звезды.
Вся деревня собралась. Мужчин покачивало от съеденного и выпитого, животы у них раздулись. Женщины в танце крутились на носочках, и подолы юбок подлетали. Дети таращили глаза от перевозбуждения и от того, что никто их не гнал спать, хотя уже поздно. Они утаскивали и жевали куски остывшего мяса, гонялись друг за другом вокруг домов и визжали как резаные.
Миттербст, день осеннего равноденствия — это всегда повод повеселиться, его ждали с нетерпением.
Мила наконец выскочила из круга танцующих, ее грудь вздымалась, а кожа блестела от пота. На нетвердых ногах она доплелась до скамейки, где стояли ряды недопитых кружек.
Мила тяжело уселась, деревянная лавка прогнулась под ее широким задом. Она взяла кружку, и пиво приятно освежило глотку.
Вокруг костра всё танцевали. Зрелище казалось диковатым: мельтешащие ноги, запрокинутые лица. Вместе с людьми плясали на земле их резкие тени. Мила уставилась на них, не в силах перевести дух и покачиваясь от пива и усталости.
— Подруга, вон он.
Рядом с Милой уселась еще одна девушка, и скамейка застонала под двойным грузом мощных ягодиц. Они походили друг на дружку, как сестры: обе пышнотелые, с гладкой кожей, обеим еще нет двадцати. Волосы заплетены в косы, только у Милы они пепельно-русые, а у подруги — темно-каштановые. У обеих живые глаза, несходящий юный румянец на щеках и постоянная готовность рассмеяться.
— Да вижу я его, — сообщила Мила, притворно хмурясь. — Пусть себе пляшет.
Вторая девушка захихикала и отвесила ей нежный подзатыльник.
— Этот тупой вол ничего не сделает сам, — сообщила она, наливая пиво. — Тебе придется взять дело в свои руки.
— Да ладно, Маргрит, какая тебе разница? Лучше бы сама поискала себе парня.
— Просто я люблю тебя, жирная корова, и хочу для тебя счастья. Иди потанцуй с ним!
Мила помотала головой, но глаз с мужчины не сводила.
Ганс, сын старого Герхардта, как раз промчался мимо них в хороводе. Конечно, у него губы немного отвисшие, изо рта попахивает, и он неуклюже топает вокруг костра с грацией идущей с пастбища дойной коровы. Но в общем он мил и не задается, не ведет себя так, словно любая девчонка в деревне — просто кусок имущества на ножках.
Мила надеялась, что он станет работать не хуже других, не заимеет привычку напиваться до полусмерти и колотить ее, не попытается продать детей на черные работы, так что по меркам Хельгага Ганс — совсем неплохая партия. Она уже решила, что научится терпеть эти вялые слюнявые губы — а может, они со временем ей даже понравятся. Она смотрела сквозь отблески костра на хоровод, на Ганса и улыбалась, грезя о том, что пока еще не сбылось.
— А где отец Рейлах? — спросила Маргрит, раскачиваясь в такт топанью ног и ударам побитого молью полкового барабана Питера. При упоминании старого священника Мила насмешливо фыркнула.
— Не знаю, — ответила она. — Да и наплевать мне.
Маргрит удивленно задрала брови.
— Разве он не здесь? Ворота ведь уже закрыли на ночь.
— И что? — Мила повернулась к Маргрит и пухлым пальцем ткнула подружку в нос. — Я видела этого старого шелудивого пса сегодня по пути из леса. Мне нет дела — может, он там заблудился и воет от ужаса, пока лесная нечисть откусывает от него куски. Я бы только обрадовалась. Клянусь Морром, Зигмаром и Таалом, я плакать не стану.
Маргрит рассмеялась и убрала руку Милы от своего лица.
— Что же он тебе такого сделал?
— Да перестань ты говорить о нем! — попросила Мила, нахмурившись. — От твоих разговоров скулы сводит.
Маргрит снова рассмеялась и обняла Милу.
— Ладно, не буду. Лучше ты мне расскажи еще про Ганса и про то, как ты собираешься одурачить его, завлечь на сеновал и нарожать от него шестнадцать горластых младенцев.
Мила захохотала, и ее звонкий невинный смех растворился в гомоне односельчан. Половина деревни сегодня смеялась, другая половина выпивала и вихлялась в танце под глухой барабанный бой.
Так и вышло, что никто не заметил, как на самой окраине Хельгага, где кончались дома и начинался высокий частокол, ворота стали со скрипом открываться.
Так и вышло, что никто не увидел, как длинные пальцы с серой клочковатой кожей вцепились в дерево, как из-за ворот, из темноты медленно и беззвучно надвинулось множество горящих глаз.
Они просто танцевали, смеялись и весело кричали — так, словно в мире не может случиться ничего ужасного, а уютное пламя костра никогда не погаснет.
  
Глава вторая
 
Над Мидденхеймом, заслоняя багровое небо, висели обе луны. На каждом перекрестке пылали костры — шел Миттербст. Двигались в свете огней силуэты танцующих. Над всем нависал огромный, темнее ночи, храм Ульрика.
Эйхманн с неудовольствием наблюдал за гуляющими. На нем было длинное кожаное пальто, модное в его кругу, и шляпа с широкими полями, низко надвинутая на глаза. За поясом приютились два кремневых пистолета, на каждом начертанные отрывки из Зигмаритского писания и все еще блестящие капли святой воды.
— Зачем они это делают? — произнес он в пространство.
— Что, начальник? — отозвался Удо. Он сонно хлопал мутными глазами.
— Зачем они накачиваются этой гадостью? Станут пить до рассвета, а назавтра страдать похмельем и не делать положенную работу. И так каждый праздник. Не понимаю.
Удо потер лицо руками в кожаных перчатках, курносая физиономия раскраснелась.
— Вообще-то все любят выпить, начальник, — сообщил он, разминая пальцы. Суставы громко щелкали.
— Я не люблю.
— Ну, тогда большинство — любит.
Удо был выше своего начальника и шире в плечах. Лысую голову покрывала тонкая сеточка старых шрамов. За поясом торчали длинный железный молот и кинжал с широким лезвием. Из-за сломанного, да не единожды, носа и не полностью открывающегося глаза казалось, что Удо на всех вокруг смотрит с подозрительным прищуром.
— Они сами себя обрекают на вечные муки, — пробормотал Эйхманн, отвернулся от веселящихся и свернул на темную улицу. — Этот город давно заслужил вечные муки.
Удо поспешил за начальником походкой враскачку, как у уличного хулигана.
  
— Ну да, — согласился он на ходу. — Как и любой другой.
Они миновали пустующие здания, высокие и темные. В Мидденхейме всё построили впритык одно к другому. На каменных основаниях покоились глинобитные стены, сверху — деревянные неуклюжие этажи, а на них нахлобучили шаткие башенки и медные крыши. Карнизы высовывались над узкими переулками и загораживали лунный свет, отчего булыжники мостовой вместе с грязью и разбросанной соломой оказывались в густой тени. На некоторые улицы свет не проникал даже в разгар дня, а уж ночью они становились колодцами мрака.