Герои Империи (сборник)
Крови и не осталось, потому что никого не убили. Это не в повадке башни. Она забрала жертву живой, как и всех других. Наступил отнюдь не конец, а только начало.
Стрелы сотнями сыпались на Крепость Черного Огня и без пользы отскакивали, усеивая землю у подножья стен. Раздавались пушечные залпы, но в каменной кладке снаряды проделывали лишь незначительные трещины. Твердыня была слишком древней, слишком прочной. Орки так и сидели внутри под защитой стен, и никакого вреда им причинить не получалось. Очевидно, это все больше злило солдат, зря торчащих на подступах к крепости.
Блох это прямо нутром чуял. Он сам только-только вышел из младших офицеров: после боя при Тургице его, ротного командира, вытащил и возвысил Шварцхельм. Так что он вполне понимал настроение рядовых алебардщиков. Еще немного, и они озвереют. Все видели, как с крепостных бастионов прицельно отстреливают лучников, и слышали, как скачут и улюлюкают на зубчатых стенах орки. Ряды бойцов редели, и это всех бесило.
— Командуйте отступление, — прошипел Краус сквозь стиснутые зубы. Больше двух десятков лучников лежали мертвыми, столько же получили ранения. Толку от их стрельбы почти не было.
— Нет, — сказал Блох, тупо глядя на поле брани. — Мы отвлекаем на себя их внимание, а этого-то мне и надо. Мы не отступим.
— Черт возьми, командир, велите им отступать!
Краус побелел от ярости. Его рука так и тянулась к мечу — ему мечталось обнажить его и броситься мстить за погибших.
— Закидывайте наживку, — сказал Блох и сжал челюсти, чтобы не выдать душевную боль. Его вера в выстраданный план подвергалась суровому испытанию.
Краус покачал головой, но отдал приказ. Рота аверландских копейщиков устремилась с резервной позиции к передним рядам. Они выстроились впереди основной массы алебардщиков, но все еще вне досягаемости стрел из крепости. Каждый нес тяжелый куль. Кто-то тащил груз за спиной, сгибаясь под его тяжестью, а некоторые мешки тащили по двое.
Их капитан — ветеран гарнизона Аверхейма, покинувший его вслед за Шварцхельмом, — взглянул на Блоха, ожидая подтверждения приказа.
— Действуйте! — скомандовал ему Блох и повернулся к Краусу: — Передайте по рядам. Армии удерживать позицию. По воротам не стрелять, ясно?
Приказ передали. Град стрел и артиллерийского огня продолжался, временами за ним скрывалась крепость. Стрельба велась все с той же целью — провоцировать.
На равнине, в непосредственной видимости мощных крепостных ворот, аверландцы начали исполнять задуманное. Они разом швырнули свою ношу на землю, стянули с нее мешки. Оказалось, это трупы зеленокожих. Большая часть — гоблины, тощие, с застывшим на мертвых мордах выражением злости. Другие тела принадлежали более крупным особям, и даже несколько огромных воинов, толстых, как стволы упавших дубов, — это их солдаты тащили по двое, а то и по трое-четверо.
Доспехи с трупов сняли, и их голая плоть в пасмурном свете казалась серой. Руки и ноги связали веревками, все они пропитались кровью. Почти сотня зеленокожих, лучшая часть их войска — мертвее не бывает. Как только из крепости разглядели тела соплеменников, оттуда донесся гневный вой.
— Не поможет, — упрямился Краус. — Очевидно же, что они мертвые.
— Им оттуда не разглядеть, — ответил Блох, мрачно глядя на равнину. — Вполне похоже, что мы казним живых тварей. Да даже если не похоже, вы на их месте стали бы спокойно смотреть, как кромсают тела ваших товарищей?
Командир аверландцев подождал, пока заинтригованные орки высунутся наружу, и опустил меч. По этому знаку тела одно за другим поволокли вперед и левее. Капитан принялся с максимальной торжественностью отсекать их конечности по кускам. Он не торопился и делал паузу перед каждым взмахом меча. Если бы такое проделывали с живым орком, он орал бы от страшной боли. Вот Блох и надеялся, что если смотреть из Крепости, то на расстоянии покажется, что так оно и есть. Капитан кромсал ломтями один труп за другим. Из крепости все громче слышались рычание и грязная брань. По стенам сновали взад-вперед фигуры, поток стрел с черным оперением стал еще гуще. Орки злились.
— Артиллерия, держать шквальный огонь! — прокричал Блох. — Лучники, не прекращать стрельбы!
Он осмотрел территорию между передними рядами своих солдат и воротами крепости. Места осталось много. Он намеренно освободил это пространство, а войско расставил в позиции, уязвимой в случае атаки. Орки должны подумать, что он плохой командир и по-дурацки подготовил операцию, так что теперь его люди в случае нападения окажутся как на ладони. Он прямо ощущал, как за стенами крепости закипает ярость. Конечно, тот, кто там главный у орков, постарается удержать воинство в узде, но ясно же, что найдутся горячие головы, которым не терпится нанести удар. На их месте у него бы тоже руки чесались. Зеленокожие явно предпочтут принять честный бой в чистом поле, чем отсиживаться в вонючих каморках берлоги людишек.
— Ну же, — выдохнул он, не сводя взгляда со стен. Раздался сдавленный крик — это упал еще один убитый лучник. До ушей Блоха донеслось, как в рядах алебардщиков негромко, но сердито зароптали. Тем временем аверландцы продолжали кромсать трупы орков, отрезанные конечности презрительно швыряли в сторону ворот. Они забавлялись с отрубленными головами, перебрасывались ими, словно играли в снежки. Снова прогремел выстрел пушки, бастионы содрогнулись от залпа.
— Ну же, ну…
Ворота и не думали открываться. Хотя из крепости доносились вой и скрежет зубовный: орки кипели от ярости. Блох понимал: время уходит. Краус взялся за меч, готовясь обнажить его. Его лицо потемнело от гнева. Блох знал, о чем он думал: безумию нужно положить конец. Надо отходить. Не сработало.
Блох посмотрел на бастионы. Авантюрный план разваливался на глазах, гибли хорошие люди. Вот еще воин со щитом упал в переднем ряду — булыжник, брошенный из-за стен, раскроил его череп. Он корчился от боли на земле, и его предсмертный стон переворачивал душу.
— Во имя Зигмара! — прошипел Блох и так сжал древко алебарды, что побелели костяшки. — Ну же!
Ферштолен ждал. Он ждал уже довольного долго. Трудно определить, сколько именно, но никак не меньше двух часов. Он сидел в приемной в Авербурге. Помещение практически пустовало. На стенах виднелись отметины там, где когда-то стояла мебель и висели картины; теперь от них остались выцветшие пустые места. У стены осталась только одна старая облупившаяся скамья. Комнату обобрали подчистую, превратив в зал с голыми стенами, в котором гулял сквозняк.
Ферштолен положил ногу на ногу и уставился в окно напротив. В голове роились сомнения. Вроде мелочи, а рождали беспокойство. Торговцы тихонько шептались, что на всем протяжении Авера очень много военных. Те немногие ростки инакомыслия, что еще оставались в Аверхейме после изгнания Лейтдорфа, нещадно выкорчевывались. Питер вспомнил, с каким лицом Тохфель сообщил о количестве казненных на костре — он словно сам себе не верил. Двести человек!
К тому же Натасья все еще жива. Скорее всего жива. Несмотря на заверения Гросслиха, что на нее и ее мужа идет охота, результатов-то нет. Он бы успокоился, только увидев ее мертвое тело.
Теперь Тохфель подозревает самого курфюрста. Одна часть души Ферштолена никак не могла поверить, что этот энергичный золотоволосый воин замешан в преступлениях; другая же непрерывно прикидывала такую возможность. Кажется, у аверландских правителей в последнее время успешно ехала крыша. Сначала Мариус, потом Шварцхельм, теперь Гросслих. Наверное, идут какие-то глубинные процессы. Однако при том, что он считал себя человеком острого ума, да еще с обширным опытом, он их не заметил.
Ферштолен вздохнул, уперся затылком в голую каменную стену. Работа перестала приносить удовольствие. Если честно, то никогда и не приносила. Он просто служил орудием в руках Шварцхельма, самым отточенным из его многочисленных инструментов. Вот Защитник императора пропал, и Питер оказался не у дел, как выброшенный на берег обломок корабля. Случается, люди сами создают свою судьбу. У него это не получалось со времен Леоноры. Рана от потери никак не хотела затягиваться, и никакой профессионализм не помогал. Ферштолен ведомый, а не ведущий, он вечно в тени. Теперь, разоблаченный, в открытую объявленный архитектором переворота Гросслиха, он стал бесполезен, превратился в обузу, в анахронизм.