Герои Империи (сборник)

Впереди еще так много работы. Нижние этажи башни — пока не более чем переплетение голых металлических прутьев. На взрыхленной земле валялись как попало груды балок, стропил, каменных блоков, гвоздей, стержней и прочих строительных принадлежностей. Такой беспорядок травмировал утонченную душу Гросслиха, и он отметил про себя, что надо бы дать распоряжение здесь прибрать.
Когда он приблизился к центру рабочей зоны, в темноте показались очертания двери.
  
Она достигала внушительных размеров — более двенадцати футов в высоту и почти столько же в ширину, ее украшал фриз из простого темного железа. Тут и там взгляд выхватывал изображения искаженных мукой лиц, переплетения рук, ног и торсов. Сами железные двери сплошь покрывались филигранными изображениями магических символов и прочих образов, исполненными с поразительным мастерством и изяществом. Гросслих понятия не имел, что они все означают, по не сомневался, что скоро поймет. Его способности росли с каждым днем.
Стену за дверью едва начали, она поднималась не более чем на несколько футов над железной рамой. По ту сторону отчетливо виднелись похожие на костяк строительные леса. Казалось, что дверь никуда не ведет. Тем не менее ее охраняли два воина в тяжелых доспехах. Странных доспехах, совсем не похожих на обычное снаряжение, которое получили его люди в цитадели. Стражников заковали в панцирь из пластин, разделенных на сегменты и начищенных до блеска. Каждый держал по алебарде с двумя лезвиями, но не из стали, а из чего-то похожего на полированный кристалл. Оба коренастых, небольшого роста солдата стояли странно, словно колени их сгибались не в ту сторону, а плечи выворачивались из суставов. Больше всего обескураживали забрала на шлемах, вытянутые вперед и имеющие форму оскаленной собачьей морды. Для обычной человеческой головы такой шлем не подходил. Эти создания являлись не просто охраной, а творениями Натасьи, продуктами ее бесконечных экспериментов.
Глядя на плоды ее трудов, Гросслих почувствовал, как в душе поднимается волна обожания. Натасья значила для него все. Это она нашла его в сельской местности на границе со Штирландом, в семье мелкого землевладельца, и превратила в самого влиятельного человека в провинции. Он в жизни не встречал никого обладающего такой красотой и смелым умом. Особенно смелым умом.
— Откройте двери, — велел он. Солдаты подчинились в молчании, только напряженное хрипение вырывалось из их шлемов. Многие подопытные умирали, не вынеся превращений. Досадно, конечно, но это небольшая плата за ее мастерство.
Железные двери распахнулись, за ними открылась лестница, ведущая в нижние помещения башни. Оттуда доносился аромат жасмина — запах Натасьи. И еще кое-что приятное — например, едва слышные стоны в унисон, услаждающие слух. Насколько же все стало здорово, когда Натасья обрела время и возможности по-настоящему дать волю своим наклонностям. Это только начало, то ли еще будет. Скоро весь Аверланд услышит стоны.
Улыбаясь, Гросслих пошел дальше вниз, в глубины башни. Позади него с лязгом захлопнулись двери.
Людвиг Шварцхельм закончил писать и положил перо рядом с пергаментом. Он откинулся на спинку стула, расправил широченные плечи, чтобы они поменьше ныли, и поднял взгляд от стола.
Стены его кабинета в Альтдорфе в свете свечей казались чужими. Наверное, он не заходил сюда последние лет десять — все время воевал. Теперь эта комната стала его узилищем. Ему приказали оставаться дома и не вмешиваться в дела Империи до тех пор, пока император не простит его за случившееся. Как бы долго ни пришлось этого ждать.
Мебели здесь почти не было. Большинство людей его ранга любили селиться в пышных государственных палатах, с огромным штатом слуг и в окружении бесценных сокровищ со всех концов мира. Он так никогда не жил. Его обиталище располагалось близко к дворцу и отличалось простотой. Один-единственный слуга присматривал за домом, когда хозяин уходил на войну, и одну пожилую женщину, мать солдата, служившего и погибшего под его командованием, он нанял прибираться. Они оба были преданы ему, но после возвращения из Аверланда он с трудом мог смотреть в их глаза. Шварцхельма унизили, и он очень остро чувствовал этот позор.
Порывы ночного ветра влетали сквозь ставни. Огонь в камине почти погас. Дождь лил не переставая; слышно было, как он неутомимо барабанит за окном. Шварцхельм корпел над письмом многие часы, но красноречие никогда не являлось его сильной стороной. Составление послания императору заняло большую часть его дня и весь вечер. Тем не менее он сомневался, что правильно все изложил по пунктам. Он вдруг понял, что ему не хватает Ферштолена. Вот кто нашел бы, что посоветовать. Он всегда находил, что посоветовать.
Шварцхельм посыпал пергамент песком и сложил. Сунул в конверт, потянулся к разогретому воску для печатей, густо капнул на соединенные края. Воск растекся, и Защитник императора вытащил из бокового выдвижного ящика свою личную печать. На нее тоже оказалось больно смотреть. Ведь на ней Меч Правосудия обрамляли знаки императора рядом с инициалами Шварцхельма — «Л. Ш.». Как он раньше ею гордился! Теперь она, как и все остальное, осквернена.
Он вдавил печать в воск, наблюдая, как застывает красная жидкость, и положил письмо перед собой на письменный стол. Рядом лежал ключ, который он забрал из дома Генриха Ласса. Какое-то время у него ушло на то, чтобы узнать, что за замок он открывает, но не зря же у него в городе имелись друзья. Старый обманщик действовал осторожно, но не слишком. Он полагался на свою репутацию, и ее одной хватало, чтобы всех одурачить. Даже сейчас Шварцхельм единственный знал о предательстве этого человека. Пожар уничтожил доказательства его перевоплощения, и люди решили, что старый генерал пострадал в результате ужасного несчастного случая. Так пока и хотел Шварцхельм. Время для правды еще придет.
Он взял ключ и покрутил в пальцах. Металлическая поверхность отразила свет свечей. Даже теперь, когда прошло столько времени, он понятия не имел, почему Ласс так поступил. Насколько он знал, старый мастер меча никаких связей в Аверланде не имел и в преемниках заинтересован не был. Его никогда не заботили такие вещи, как положение или продвижение по службе. Именно поэтому его так почитали. «Была мне дана благодать покинуть поле брани и узреть остаток дней моих в мире». Так он и сказал Шварцхельму перед тем, как тот поехал в Аверхейм. Этакая легковесная, профессиональная ложь, еще и гладко поданная.
Шварцхельм сделал над собой усилие и вновь обратился к настоящему. Чем больше он переживал о своих многочисленных неудачах, тем меньше от него выходило толку. В глубине души известия от Ферштолена не давали ему покоя. Агент видел знак Хаоса в городе, и его сообщения подтверждались жуткой гибелью Ласса. Нельзя исключать, что Натасья еще жива. Возможно, Руфус Лейтдорф тоже. В любом случае, пока Ферштолен остается в Аверхейме, ему грозит серьезная опасность. Шварцхельм посылал зашифрованные сообщения с тайным гонцом, но не особо надеялся, что они достигнут цели. Оставался один способ повлиять на ход событий — вернуться туда самому. Воздать всем по делам их, погасить долги, раскрыть тайны.
Он пытался добиться аудиенции у императора, чтобы изложить свои опасения, но это оказалось невозможным. Никогда прежде Карл-Франц не отклонял ни одной его просьбы о встрече. Это ранило его сильнее, чем все остальные события. Возможно, император все еще сердился. Или пытался таким образом предотвратить дальнейшее вмешательство Шварцхельма в происходящее, полагая, что лучше ему сначала оправиться от пережитых испытаний. Не исключено, что преступный заговор добрался до самого сердца дворца и его просьбам мешали дойти до адресата.
  
В любом случае теперь это не имело значения. Решение принято. Он отправится в Аверхейм, как только закончит работу в Альтдорфе. До этого нужно сделать всего три вещи.
Он поднялся из-за стола, положил ключ и письмо в карман камзола. Снял с крюка в стене темный плащ и закутался в него. Бедром он ощущал прохладное касание Рехтшталя. Шварцхельм не обнажал меч с тех пор, как вернулся из Аверланда, он опасался вновь увидеть украшенную рунами сталь. Дух оружия был сердит и недоволен. Как всех выкованных гномами мастерских мечей, его касалось, чью кровь он пролил.