КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)

Нет, понятно, что сейчас у меня в энергии дефицита нет, сирень как замещающая энергия во всех природных заклинаниях отлично себя показала – но сам принцип? И, главное, стелющийся над землёй ветер не видно практически. Так что, не дожидаясь, пока кто‑то умный организует цивилов прошерстить окрестности, я побежал в лес. И позёмочку следом пустил.
Вероятность, что меня догонят, стремительно приближалась к нулю. Медведь в лесу, особенно зимнем, всегда быстрее человека передвигается. Невзирая на габариты. Спасибо, морозец ещё стоит, снег не тает. Сколько такие температуры продержатся? Я бы надолго не рассчитывал. Как потом следы маскировать буду – вот вопрос. Или только по мощёным дорогам двигаться? Благо их тут много.
  
В общем, само собой получилось, что по пути на мельницу я сделал изрядный крюк, да ещё и петельку заложил, на всякий случай. Может они с собаками пойдут кого искать? Ну и помочился в Облике в начале петли. Для пущего страха собачьего. Они, собачки местные, поди, таких запахов и не обоняли. Есть шанс, что тупо испугаются дальше идти.
И не малый. 
ЗАБОТА О НАСУЩНОМ 
Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера 
13 января 1948 года, около трёх часов дня 
Аркадий 
Таким образом, на мельницу пришёл уже хорошо за полдень.
Снял Облик, зашёл в комнаты, а эти маго‑научные маньяки всё ещё спорят. Но таки подвыдохлись. А священник вообще голос сорвал, только пишет. Поглядел я на это, потом пошёл, обиходил Милли – ясно же, деды со своими спорами про животинку забыли совсем.
Милли таращила глаза от моего присутствия даже в человеческом виде. Хотя, казалось бы, после обращения никаких кровавых запахов остаться не должно было. Но, наверное, было ещё что‑то другое, что ослица ощущала.
– Ну извини, – потрепал я её по холке, – других конюхов тут нет. Так что терпи.
Может, она ощущает, что от нас смертью пахнет? Она ж травоядная, у неё на этот счёт особый страх должен быть. 
– Всё может. Особенно после того подвала. – Я завязал ослиный мешочек с овсом и понял, что пока что даже есть не смогу. Ну вот не смогу и всё. – Может, на боковую завалимся?
Только наверх пойдём. А то в столовой эти стариканы стучат мелками, как два дятла. 
Так что залезли мы на второй этаж, в летнюю спальню. Я согревающим заклинанием хорошенько прошёлся, но… Подумав, что утепления тут толком нет, и через пару часов станет откровенно зябко, решил лечь спать в шкуре. Сумку с талмудами из лаборатории хотел сперва запихать под кровать, но как подумал, что сам сверху лежать буду, отказался от этой мысли. Не усну ведь. Ящики комода стояли полупустые, но выкладывать книги из сумки не хотелось, а целиком она никак не влезла бы. В итоге затолкал в полупустой шкаф, задвинув за старые костюмы и пальто, болтающиеся на вешалках.
Долго будем возиться, весь сон разгоним. 
– Да всё уже… – Я улёгся на кровать, стараясь делать это плавно, чтоб ножки не подломились. – Чё‑то… – я попытался устроиться поудобнее, но это никак не выходило, – чё‑то я не пойму… А мы точно здесь спали?
Да здесь! Вон веник засохший на гвоздике висит. 
– Положим, не веник, а букетик… Как‑то тесновато, не находишь? Даже если лапы не вытягивать…
Да ну, нафиг, затечёт всё. Может, стащим матрас на пол да ляжем так?
И только мы со Зверем приняли это здравое решение, как ножки кровати (вместе с изножьем и изголовьем) сложились со страшным скрипом и треском.
Из пола мгновенно высунулась голова Мюллера:
– А что, собственно… О, майн Готт!
– Спокуха! – рыкнул я, стаскивая с развалин кровати матрас и устраивая его последи комнаты. – Тебе эта кровать всё равно уже без надобности.
Мельник разинул рот, замер… и с клацаньем его захлопнул.
– Хм! А мусор⁈
– С мусором позже разберёмся. Уйди, говорящая голова, не до тебя сейчас…
– Говорящ… – он аж задохнулся от возмущения. – Говорящая голова⁈
– Не уймёшься – прямо сейчас отправишься в райские кущи! – пригрозил я.
Мюллер мгновенно заткнулся, но влетел в комнату целиком, подобрал отломанное изножье и поволок его вниз по лестнице, всем своим видом показывая, что он тут хозяин, и его слово главное.
– Раньше полуночи меня не беспокоить! – крикнул я ему вслед. – Кто будет лезть – ноги выдерну!
Внизу, в столовой, испуганно затих дробный звук мелка. Впрочем, думаю, ненадолго этот эффект. Щас посидят, приободрятся и снова начнут диспут разворачивать.
Я посмотрел на матрас. С сомнением посмотрел. Решил, что никого не обижу, если из соседней летней спальни притащу ещё один. Приволок и сложил рядом бок о бок.
Ну вот! Теперь, если лечь по диагонали, то получится почти приемлемо.
Из пола снова вынырнула голова мельника.
– Ну чего тебе? – проворчал я. – Видишь – обустраиваюсь?
– Да‑да, это благоразумно, – неожиданно покладисто согласился мельник. – Но раз ты ещё не спишь, я тогда ещё пару досок вынесу?
– Не имею возражений.
Нам же меньше таскатни. 
Мюллер удалился с куском треснувшего остова, а я развалился на новом ложе.
Жить можно!  – удовлетворённо протянул Зверь.
А я лежал и смотрел в потолок. Пока наконец не сформулировал тревожащие меня мысли.
– Знаешь что, пугает меня эта шизофрения.
Чего ещё?  – настороженно уточнил Зверь. – Это про наши разговоры? А разве учителя в Кайеркане не говорили, что это нормально? Ещё скажи, что ты забыл! 
– Забудешь тут! Отец с дядей Серго тоже говорили, что разговоры с внутренним Зверем для оборотней – это нормально. Человеческая психика пытается найти баланс с звериной сущностью. Я не про то…
А ну‑ка, давай разбираться! Кто тут ещё не тот? 
– Ну смотри. Есть я. Есть ты. Мы.
Верно. 
– А тебя ничего сегодня не смутило? Когда вокруг начали бродить окровавленные кадавры?.. А дети‑призраки?.. Вот этот испуганный голосок, который постоянно твердил, что «всё вокруг – не настоящее!» Я его, конечно, старался не слушать. Не до того было и вообще. Но он же был.
Зверь помолчал:
Это тоже ты. Только ты‑ребёнок. В каждом человеке он есть. В ситуации крайнего ужаса он просыпается. Кто‑то поддаётся ему. Но ты‑взрослый сильнее. 
– А ты уверен, что это – я? А не, допустим, ты?
А мне всё вокруг нравится! – внезапно ухмыльнулся Зверь. –  Прикинь, враги сами себя убивают! Это же мечта! Всегда хотел быть сильным. А это сила. Мы с тобой настолько сильные, что даже страшные! Теперь я могу сказать это любому Зверю! Может не самые‑самые большие, но страшные просто до одури. Даже ты сам себя боишься! 
Я обдумал это заявление.
– Так‑то да. Но всё равно – ужас!
И это прекрасно!  – Зверь, казалось, довольно облизнулся. Оно понятно, столько жить на голодном эмоциональном пайке, осознавая себя калекой. А теперь? Теперь – держись, враг!
ОТРАЖЕНИЕ 
14 января 1948 года, утро 
Аркадий 
Физическая и (главное) душевная усталость подкосили меня так, что проспал я аж до следующего утра. Поволокся в нижние комнаты, откуда уже тянуло кофе и какой‑то слегка пригорелой кашей (опять спорили, надо полагать, и проморгали). Ступени как‑то необычно жалобно скрипели под медвежьими шагами, так что я на ходу перекинулся в человеческий вид, досадуя на дурацкие обрезанные крокодильи штиблеты, вошёл в столовую и… удостоился изумлённого молчания. Все втроём – и живой священник, и два призрака – с каким‑то странным выражением пялились на меня. Я даже обернулся. Может, за спиной что?
– Э‑э‑э, и что такого удивительного вы во мне нашли, господа? Кстати, я бы не отказался от кофе.
  
– Да‑да! – засуетился отец Бенедикт, а сапёр (вслух, не устаю удивляться!) прокашлялся и сказал:
– Аркадий, у тебя виски́седые.
– Чего? – я аж вскочил, собираясь бежать и посмотреться в отражение в запруде.
– В спальне над комодом есть зеркало! – успел перехватить меня мельник и даже предупредительно с дороги отлетел.