КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)

ЧЕЛОВЕК‑ТЕНЬ 
Разбудил меня шум отъехавшей в сторону и тут же захлопнувшейся двери.
Аккуратные шаги. Скрипнул стул. Я с трудом повернул голову в сторону звуков.
Внешний мир до сих пор воспринимался мной нечётко и как будто слегка подрагивал.
Поезд стоит, кстати. 
Я заметил. Должно быть, та станция, с ранеными. И этот перец тут сел. Вот почему разговаривать мочь надо было.
  
Обманчиво‑мягкий голос вполне по‑граждански поздоровался:
– Добрый день, добрый день, – и вкрадчиво спросил: – Так как, вы говорите, вас зовут?
Вот и посыпалась наша легенда. Непростой дядька по нашу душу пришёл! Этот враз размотает, что никакой Аркаша не Дерунов. Хоть бы про мамку спросит, а мы и имени её не знаем. 
Непростой, точно. Мне даже зрения яркого не требовалось, чтоб понять, кто это – форма серая, но не как у немцев (не слишком тёмная и не слишком бледная, чтоб не выделяться из окружающего пространства), того же серого цвета все прочие знаки различия – и погоны, и значки петличные, и шевроны. Специально так, чтоб всё сливалось в одно незаметное пятно. Тень, одним словом. Тут большого ума не надо, чтоб понять: офицер безопасности явился, он же по‑простому – особист.
Выходит, накрывается моя маскировка. Выявят родство, титул, а там и по новой мамок‑нянек по мою душу пришлют. Значит – что? Значит, прикинемся табуреточкой. Тем более, что язык не больно‑то хотел шевелиться.
– Не помню… – хрипло выдавил я.
Вагон качнуло, заставляя противно сжаться желудок. Что это, вроде ж долгую стоянку обещали? Или это не вагон? Может, у меня контузия снова взыграла или гадостные последствия, допустим, магостатического удара? Был такой? Ещё бы башка нормально последний бой вспомнила…
Особист, слегка поморщившись, раскрыл офицерскую планшетку, в которой белели пристёгнутые слегка растянутой резинкой листы, уместил свою канцелярию на колене и сочувствующе покивал:
– Понимаю, понимаю, меня предупредили, что у вас посттравматический шок… И всё же, что именно из последних событий вам припоминается? Быть может, какой‑то фрагмент? Картинка, звук… запах, в конце концов?..
Он ещё что‑то спрашивал, но я на его убаюкивающее бормотание внимания обращал мало, потому как сквозь боковую стену, что против моей койки, снова заглянул давешний сапёр с головой под мышкой.
«Чевой, особый отдел пожаловал душу вынимать? – вполне добродушно спросил он. – Энти таки‑и‑ие, понимаешь, пока до донышка не доколупаются – не отстанут!»
Он поудобнее прижал полупрозрачную голову под мышкой и принялся сворачивать призрачную самокрутку.
– Ты как курить‑то собираешься? – просипел я, заворожённо наблюдая за этим процессом и совершенно забыв про особиста.
– Не курю, – слегка удивлённо ответил тот.
Вот я дубина! Шевелились бы руки – в лоб бы себя треснул!
– Простите, показалось, – неловко прошептал я, прикрывая глаза.
– Нет‑нет, не засыпать, боец! – потребовал особист, а сапёр охотно пояснил:
«А как? В зубы вставлю да закурю! Опосля смертушки оно, понимаешь, всё так да не так. А как охота покурить – так и покурю, оно и полегшает. Привычка, понимаешь!»
Я приоткрыл один глаз и покосился на него. Оторванная башка и впрямь сжимала зубами самокрутку, бодро скалясь. Огонёк цигарки то разгорался (почему‑то синим), то снова затухал.
«Я, брат, долго в Америках служил. Там и пристрастился. Соображаю умом, что забава дурная – а бросить не могу, хоть тресни. Телесная привычка, понимаешь».
– А табак у тебя откуда? – спросил я.
«Так из кисета», – удивился сапёр.
– Аркадий Ильич, вы меня слышите? – настойчиво спросил особист.
– А? – я с большим трудом переключил на него внимание. – Простите, отвлёкся.
– А на что вы смотрите? – он обернулся в ту сторону, куда я таращился до этого, и даже ручку свою самописную туда направил. По‑любому, у него в ней встроенный магофиксирующий приборчик. Только в случае с душами, похоже, он не работает – магии‑то тут нету никакой! Одна живая душа природная! Или мёртвая? А может, душе и всё равно, она – субстанция эта… как её… эфирная, во.
– Там, кажется, дымит, – честно сказал я, тыча пальцем в самокрутку сапёра, на что тот хрипло захохотал: «Гхы‑хы‑ы!» – а потом и закашлялся. Оторванной башкой, ага. Плечи у него при этом тоже вздрагивали, как у обычного кашляющего человека. И даже грудная клетка слегка шевелилась. Как он там сказал? «Телесная привычка»? Как же оно так работает?..
– Итак, вернёмся к нашим вопросам, – с некоторой досадой сказал особист. – Меня интересуют подробности вашего последнего боя. Пожалуйста, постарайтесь припомнить… – и тут из той же боковой стены выскочила недавняя полосатая кошка, сходу вспрыгнув сапёру на спину, и, сияя зелёными глазищами, словно фонарями, зашипела на особиста!
Однако! 
Но не успел я удивиться сей экспрессии, как кошка переметнулась на плечо сидящему особисту и принялась его рвать, наполняя конурку истошным мявом, пронзительным настолько, что он прям‑таки всверливался в мозг. Виски́пронзило болью – аж в глазах потемнело.
– А ну иди отсюда, дура! – хрипло гаркнул я, приподнимаясь на локте.
Кошка, на удивление, послушалась, пулей вылетев в противоположную стену, но продолжая за ней утробно ворчать, да с подвываниями, вызывающими у меня аж ломоту в зубах.
– И заткнись там! – сердито крикнул я, и тут только заметил вокруг руки у замершего истуканом особиста тень – чуть более серую, чем его родная форма, чуть более плотную… Сморгнул… да у ней ещё и зубы есть, что ли? Напоминающие то ли иглы, то ли присоски…
«Мурка завсегда приближенье смертушки чует, – с глубоким пониманием ситуации сказал сапёр, – не соображает, что она бестелесная теперь. Раньше‑то у ей малехо сподмогнуть получалось, а теперь – шиш, вот она и носится, как бешаная».
Я же всматривался в тёмное и равнодушное к человеческому страданью нечто  и пытался осознать. Это вот – что?.. Это, выходит, зачаток смерти  или что? Или как? И почему – особист? Рано ему ещё помирать, молодой он дядька…
Мне вдруг показалось, что кусок тёмной тени злобно глазеет на меня… Боится? Да ну, не может быть… А если?.. Если это  и впрямь обладает собственной безразличной волей? Словно во сне я потянулся к нему рукой и представил, как сжимаю туманное горло, стискиваю в кулаке.
Подсоблю!  – сказал Зверь, выпуская снова светящиеся ярко‑сиреневым когти.
Тьма уходить не хотела, и я сказал ей:
– А ну, отцепись! – вышло зло, но видимость впившихся зубов исчезла, а сгусток непонятной тёмной энергии дёрнулся в мою сторону… и повис тряпочкой на кончиках когтей. Держать его было противно. Я представил себе, что он горит, скукоживается, как сухой лист – и сгусток впрямь вспыхнул и истлел, рассыпавшись невесомой пылью.
«Могёшь, однако! – с восторгом заорал сапёр, хлопая в ладоши и одновременно подхватывая падающую голову. И всё у него получалось разом – и радостно хохотать, и цигарку зубами сжимать при этом. – Сила, понимаешь!»
– Ой, не ори, башка разламывается, – шёпотом попросил я, откидываясь на тощую казённую подушку – и тут до меня дошло, как это всё странно, должно быть, выглядело снаружи!
Особист однако молчал, осторожно вытягивая и опять сгибая руку. Никаких следов Муркиных усилий на ней, понятное дело, не осталось – не способны призраки на телесное влиять. Но и никаких клочков тёмной тени‑облака тоже не было.
Не говоря ни слова, особист вложил ручку в планшетку и вышел. Магозащитный контур моей клетушки снова замкнулся и равномерно загудел.
«Так это ты тот некромант, который атаку под Архлебовым сбил⁈» – восторженно заорал сапёр.
  
А я молчал. Но против совершённого не попрёшь. Выходит – некромант. Но это никак не укладывалось в привычную мне теорию магических потоков. Невозможно это было. Сапёр ликовал и клялся мне, что теперь‑то мы с ним таких дел наворотим! Потому что я‑то ему и нужен был. Потому что дело его на этом фронте не закончено… и под эти крики я никак не мог додумать мысль. Важную мысль, которая мелькала размытым хвостом и всё никак чётко не складывалась…