Собрание повестей и рассказов в одном томе

– Вот и он! – радостно вскричал дядя, увидев меня. – Илюша, брат, стихи приготовил – вот неожиданность, настоящий сюрприз! Я, брат, поражен и нарочно за тобой послал и стихи остановил до прихода… Садись-ка возле! Послушаем. Фома Фомич, да ты уж признайся, братец, ведь, уж верно, ты их всех надоумил, чтоб меня, старика, обрадовать? Присягну, что так!
Если уж дядя говорил в комнате Фомы таким тоном и голосом, то, казалось бы, все обстояло благополучно. Но в том-то и беда, что дядя неспособен был ничего угадать по лицу, как выразился Мизинчиков; а взглянув на Фому, я как-то невольно согласился, что Мизинчиков прав и что надо было чего-нибудь ожидать…
  
– Не беспокойтесь обо мне, полковник, – отвечал Фома слабым голосом, голосом человека, прощающего врагам своим. – Сюрприз я, конечно, хвалю: это изображает чувствительность и благонравие ваших детей. Стихи тоже полезны, даже для произношения… Но я не стихами был занят это утро, Егор Ильич: я молился… вы это знаете… Впрочем, готов выслушать и стихи.
Между тем я поздравил Илюшу и поцеловал его.
– Именно, Фома, извини! Я забыл… хоть и уверен в твоей дружбе, Фома! Да поцелуй его еще раз, Сережа! Смотри, какой мальчуган! Ну, начинай, Илюшка! Про что это? Верно, какая-нибудь ода торжественная, из Ломоносова что-нибудь?
И дядя приосанился. Он едва сидел на месте от нетерпения и радости.
– Нет, папочка, не из Ломоносова, – сказала Сашенька, едва подавляя свой смех, – а так как вы были военный и воевали с неприятелями, то Илюша и выучил стихи про военное… Осаду Памбы, папочка.
– Осада Памбы? а! не помню… Что это за Памба, ты знаешь, Сережа? Верно, что-нибудь героическое.
И дядя приосанился в другой раз.
– Говори, Илюша! – скомандовала Сашенька.
 
 
Девять лет как Педро Гóмец… —
 
 
начал Илюша маленьким, ровным и ясным голосом, без запятых и без точек, как обыкновенно сказывают маленькие дети заученные стихи, —
 
 
Девять лет как Педро Гóмец
 
Осаждает замок Памбу,
 
Молоком одним питаясь,
 
И все войско дона Педра,
 
Девять тысяч кастильянцев,
 
Все по данному обету
 
Ниже хлеба не снедают,
 
Пьют одно лишь молоко.
 
 
– Как! что? Что это за молоко? – вскричал дядя, смотря на меня в изумлении.
– Читай дальше, Илюша, – вскричала Сашенька.
 
 
Всякий день дон Педро Гóмец
 
О своем бессилье плачет,
 
Закрываясь епанчою.
 
Настает уж год десятый;
 
Злые мавры торжествуют;
 
А от войска дона Педра
 
Всего-навсего осталось
 
Девятнадцать человек…
 
 
– Да это галиматья! – вскричал дядя с беспокойством. – Ведь это невозможное ж дело! Девятнадцать человек от всего войска осталось, когда прежде был, даже и весьма значительный, корпус! Что ж это, братец, такое?
Но тут Саша не выдержала и залилась самым откровенным и детским смехом; и хоть смешного было вовсе немного, но не было возможности, глядя на нее, тоже не засмеяться.
– Это, папочка, шуточные стихи, – вскричала она, ужасно радуясь своей детской затее, – это уж нарочно так сам сочинитель сочинил, чтоб всем смешно было, папочка.
– А! шуточные! – вскричал дядя с просиявшим лицом. – Комические, то есть! То-то я смотрю… Именно, именно, шуточные! И пресмешно, чрезвычайно смешно: на молоке всю армию поморил, по обету какому-то! Очень надо было давать такие обеты! Очень остроумно – не правда ль, Фома? Это, видите, маменька, такие комические стихи, которые иногда пишут сочинители, – не правда ли, Сергей, ведь пишут? Чрезвычайно смешно! Ну, ну, Илюша, что ж дальше?
 
 
Девятнадцать человек!
 
Их собрал дон Педро Гóмец
 
И сказал им: «Девятнадцать!
 
Разовьем свои знамена,
 
В трубы громкие взыграем
 
И, ударивши в литавры,
 
Прочь от Памбы мы отступим!
 
Хоть мы крепости не взяли,
 
Но поклясться можем смело
 
Перед совестью и честью,
 
Не нарушили ни разу
 
Нами данного обета:
 
Целых девять лет не ели,
 
Ничего не ели ровно,
 
Кроме только молока!»
 
 
– Экой фофан! чем утешается, – прервал опять дядя, – что девять лет молоко пил!.. Да какая же тут добродетель? Лучше бы по целому барану ел да людей не морил! Прекрасно, превосходно! Вижу, вижу теперь: это сатира, или… как это там называется, аллегория, что ль? и, может быть, даже на какого-нибудь иностранного полководца, – прибавил дядя, обращаясь ко мне, значительно сдвинув брови и прищуриваясь, – а? как ты думаешь? Но только, разумеется, невинная, благородная сатира, никого не обижающая! Прекрасно! прекрасно! и, главное, благородно! Ну, Илюша, продолжай! Ах вы, шалуньи, шалуньи! – прибавил он, с чувством смотря на Сашу и украдкой на Настеньку, которая краснела и улыбалась.
 
 
Ободренные сей речью,
 
Девятнадцать кастильянцев,
 
Все, качаяся на седлах,
 
В голос слабо закричали:
 
«Санкто Яго Компостелло!
 
Честь и слава дону Педру!
 
Честь и слава Льву Кастильи!»
 
А каплан его, Диего,
 
Так сказал себе сквозь зубы:
 
«Если б я был полководцем,
 
Я б обет дал есть лишь мясо,
 
Запивая сантуринским!»
 
 
– Ну, вот! Не то же ли я говорил? – вскричал дядя, чрезвычайно обрадовавшись. – Один только человек во всей армии благоразумный нашелся, да и тот какой-то каплан! Это кто ж такой, Сергей: капитан ихний, что ли?
– Монах, духовная особа, дядюшка.
– А, да, да! Каплан, капеллан? Знаю, помню! еще в романах Радклиф читал. Там ведь у них разные ордена, что ли?.. Бенедиктинцы, кажется… Есть бенедиктинцы-то?..
– Есть, дядюшка.
– Гм!.. Я так и думал. Ну, Илюша, что ж дальше? Прекрасно, превосходно!
 
 
И, услышав то, дон Педро
 
Произнес со громким смехом:
 
«Подарить ему барана;
 
Он изрядно подшутил!..»
 
 
– Нашел время хохотать! Вот дурак-то! Самому наконец смешно стало! Барана! Стало быть, были же бараны; чего ж он сам-то не ел? Ну, Илюша, дальше! Прекрасно, превосходно! Необыкновенно колко!
– Да уж кончено, папочка!
– А! кончено! В самом деле, чего ж больше оставалось и делать, – не правда ль, Сергей? Превосходно, Илюша! Чудо как хорошо! Поцелуй меня, голубчик! Ах ты, мой милый! Да кто именно его надоумил: ты, Саша?
– Нет, это Настенька. Намедни мы читали. Она прочла, да и говорит: «Какие смешные стихи! Вот будет Илюша именинник, заставим его выучить да рассказать. То-то смеху будет!»
  
– Так это Настенька! Ну, благодарю, благодарю, – пробормотал дядя, вдруг весь покраснев, как ребенок. – Поцелуй меня еще раз, Илюша! Поцелуй меня и ты, шалунья, – сказал он, обнимая Сашеньку и с чувством смотря ей в глаза.
– Вот подожди, Сашурка, и ты будешь именинница, – прибавил он, как будто не зная, что и сказать больше от удовольствия.
Я обратился к Настеньке и спросил ее: чьи стихи?