Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)
Несколько оставшихся теней едва заметно расступаются перед нами, показывая путь к погрузочной платформе ангара. Мы подходим к ржавой металлической двери, запертой на тяжёлый кодовый навесной замок.
Джеймс проходит мимо меня и сжимает замок обёрнутой тенью рукой. Мгновение ничего не происходит. Потом я вижу как отростки тени текут из его пальцев внутрь корпуса замка, просачиваются в замочную скважину, в зазоры между дужкой и корпусом, в сам механизм. Отростки прощупывают, смещаются, давят в местах, куда не добрался бы ни один инструмент.
Замок щёлкает и открывается.
Джеймс снимает его и прячет в карман, глядя на меня с ухмылкой.
— Завидуешь моим новым фокусам?
Я открываю рот, чтобы сказать ему «нет». Но я действительно немного завидую, чёрт подери.
Как можно тише его тени поднимают для нас дверь. Она катится по направляющей со стоном ржавых подшипников, от которого я морщусь. Звук эхом разносится внутри ангара, как объявление.
Ну всё, к херам скрытность
Джеймс смотрит на меня, и вот она снова, та ухмылка, куда темнее, чем прежде.
— После вас, детектив.
Поднимаю служебный пистолет с фонариком под стволом, луч режет темноту белым конусом.
Я вхожу. Ангар огромен, с высокими потолками, бетонным полом, уходящим на пятьдесят метров во все стороны, и опорными колоннами через равные промежутки, которые отбрасывают длинные тени в красном свечении аварийного выхода у дальней стены.
Красный свет заливает багрянцем часть ангара, включая складной стол в двадцати метрах от нас. Более яркое свечение исходит от чего-то на столе, но я пока не вижу, от чего именно. Даже с фонариком видно немного.
Джеймс входит следом и закрывает за собой дверь, погружая ангар в ещё более густую темноту.
Я иду к столу.
А потом вижу её.
Серу.
Она лежит на боку, подтянув колени, чёрные волосы веером рассыпаны по бетону, как тёмный нимб.
Она не двигается.
Я бросаюсь к ней, сердце стучит в горле.
Падаю на колени рядом и направляю на неё фонарик, пальцами ищу хоть какой-то признак жизни.
Дыхание слабое и неглубокое. Губы потрескались. Кожа бледная. Свежие порезы отмечают руки, плечи, точные линии, которые я узнаю по каждой фотографии с места преступления в своих файлах.
А ногти у неё накрашены красным.
Вид этого цвета на её руках бьёт по мне сильно, как удар в грудь, вытягивающий воздух из лёгких.
Он поставил на ней свой завершающий штрих, словно она уже закончена, уже его, уже готовая работа в его галерее раскрытых истин.
Осталась только её смерть, которая не может быть далеко, а потом финальная поза, в которую он укладывает всех своих жертв.
В нескольких метрах позади меня Джеймс издаёт низкий, гортанный звук. Такой звук издаёт пёс, прежде чем вырвать кому-нибудь глотку.
Тогда я понимаю, почему он стоит так далеко. Я стою на коленях внутри Печати Растворения, вырезанной в бетонном полу в центре ангара, меньше той, что была в подвале Серы, но безошибочно узнаваемой. В каждой вершине слова, которые я теперь знаю наизусть. А в центре, её настоящее имя.
«ПЕНЕЛОПА».
— Сера, — держу голос тихим, ровным. — Сера, ты меня слышишь?
Её веки трепещут. Губы шевелятся без звука.
А потом отовсюду и ниоткуда, из теней, собирающихся в каждом углу, из тьмы, цепляющейся за потолок, из самого холодного воздуха, голос.
Голос, полный такой ярости, что бетон вибрирует у меня под коленями:
— ОН ЗДЕСЬ.
Я резко выпрямляюсь и поднимаю пушку.
Позади меня рычит Джеймс.
Он здесь. Алый Палач здесь.
Я смотрю вверх, в темноту, где две точки угольного света горят, как умирающие солнца, и с абсолютной ясностью понимаю: мы не спасаем Серу от Алого Палача.
Мы только что расставили ловушку.
И Алый Палач возвращается в здание, которое больше не здание.
Это пасть.
И она очень, очень голодна.
ГЛАВА 10
ДЖЕЙМС
Мне для этого не нужны глаза.
Темнота — теперь карта под моей кожей, город холода и жара. Колонны ангара, более холодные жилы. Стол с инструментами, яркий, аккуратный прямоугольник металлического холода. Печать, рана в комнате. А в её сердце…
Моя Молитва. Свечение внутри более глубокой ночи. Слабое, айе, но не погасшее.
— Спокойно, парень, — шепчу я монстру, гудящему у меня под рёбрами. — Не будем портить ужин, сожрав повара.
Папочка взбирается к потолку и ждёт. Я двигаюсь так, как научили меня тени, моё тело превратилось в терпение. Эдди призраком скользит вдоль стены справа от меня, пистолет держит низко. Мы настоящая маленькая процессия, Церковь Святых Грешников, явившаяся забрать десятину.
Дверь ангара снова катится вверх.
Это он.
Алый Палач.
Вид его заставляет ярость внутри меня кипеть ещё жарче.
На нём рюкзак, в руке фонарик, маленькая тактическая штука, тугой белый конус прорезает мрак. Он входит, как человек, пришедший в свой кабинет, совершенно никуда не спеша. Проводит лучом по стульям, столу, инструментам, Печати, но не по ней. Проверяет свой театр, прежде чем полюбоваться своей звездой.
Луч режет ровно там, где я был. Я уже за его спиной, достаточно близко, чтобы почувствовать чистый запах, от которого раздражённо сводит зубы.
Он ещё не знает, что что-то не так.
Я мог бы его прикончить. Одно движение, один неправильный угол, и свет в его глазах погас бы, как дыхание на спичке.
Но теперь у меня в груди вырезан завет, и он гласит: Королева должна увидеть убийство.
А сейчас она не может, слишком близко к порогу смерти.
Так что я жду. Позволяю темноте рассказывать ему истории о том, кто на самом деле здесь всё контролирует… пока что. Позволяю холоду медленно, как прилив, ползти по полу, облизывая его ботинки.
А потом мне надоедает медленность, и я подбрасываю звук на три колонны дальше, скольжение моих теней по свободному камешку.
Он резко оборачивается. Плечи напрягаются, и чудище внутри него поднимает нос.
Он поворачивается обратно, и когда это происходит, я уже в двух метрах от него, весь зубы и огонь.
Он вздрагивает. Полнотелая судорога, проходящая от пяток до линии волос, и луч фонарика выхватывает моё лицо, мою ухмылку, мою исполосованную тенями кожу, мои глаза, горящие заёмной тьмой.
— Помнишь меня? — спрашиваю дружелюбно, как на причастии.
Его самообладание трескается, и я это вижу: перерасчёт, стремительный пересмотр каждого допущения, с которым он сюда вошёл. Он думал, я умер на газоне Серы. Думал, зверь истёк кровью.
Сюрприз!
Тени забирают его.
Они взлетают по его ногам, как голодные псы, и тащат на два шага вбок. Он давится собственным вдохом и тяжело спотыкается, роняя фонарик. Тот уезжает под стол, луч гаснет под пяткой, сделанной из ночи.
Ещё одна моя тень.
Я бросаюсь на него. Мы вместе врезаемся в бетон, но это мой пол, не его. Я приземляюсь мягко, а он ударяется жёстко, хотя рюкзак принимает на себя основную силу падения. Его голова цепляет ножку стула. Поднос со скальпелями подпрыгивает и звенит.
Он быстрее, чем я ожидал. Крючковатое лезвие оказывается у него в руке между одним вдохом и следующим. Он вслепую полосует там, где должно быть моё горло, если бы я был хорошим мальчиком и оставался там, где свет в ожидании меня увидеть.
Яне хороший мальчик. Никогда им не был.
Но щёку он мне всё равно задевает. Боль, как поцелуй, который мне нравится.
— Ох, вот оно, — бормочу я, и моя ухмылка кажется яркой, как богохульство.
Другой рукой он что-то бросает. В темноте оно похоже на маленькое серое яйцо, плотное, тяжёлое. Оно разбивается о мою грудь, и мир становится белым и неправильным.
Каждый волосок на руках встаёт дыбом. Пазухи взвывают. Мои тени кричат ещё громче.
Что за хуйня?
— Соль, — рычу я и отталкиваюсь от него.
Она жжёт нос без запаха, пыль, состоящая из одних острых граней. Она рассыпается по полу, как зима, смолотая в порошок, и мои тени кричат. Папочка издаёт звук, похожий на пар. Глаза слезятся, череп звенит.