Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Когда во время очередного затишья я достаю телефон, соцсети полыхают теориями заговора, праведным гневом и… Как это там называлось?
Ах да. Злорадство. Один преподаватель в библиотечной школе повторял его с таким удовольствием, что я запомнила. Чувство юмора у него было почти таким же тёмным, как у меня.
В любом случае, что важнее, репутация Винсента, его главное, самое тщательно взращённое оружие, кровоточит.
  
Я заканчиваю смену в тумане холодного удовлетворения. Каждый покупатель, каждая обыденная операция, каждый писк сканера звучит на фоне знания, что это сделали мы.
Моя свита. Мой план. Руки Джеймса. Мой замысел. Прикрытие Эдди. Присутствие Папочки, далёкое, но одобрительное, холодный шёпот на задворках сознания даже за много километров.
Когда я наконец заезжаю на подъездную дорожку чуть после полуночи, а частный детектив, которого нанял Эдди, следует прямо за мной, дом приветствует меня, как живое существо. Свет на крыльце мигает, когда я подхожу, отвечая на моё присутствие. Воздух у порога ледяной. Я вхожу внутрь, и знакомый холод обвивает меня, как объятия любовника.
Папочка ждёт в гостиной, его тени сгущаются во что-то почти человекоподобное, прислонённое к дальней стене. Его горящие глаза следят за мной, когда я бросаю сумку у двери и опускаюсь на диван.
— Расскажи, — его голос слышимый хрип, больше не только у меня в голове, и в нём наслаивается древний холод.
— Он паникует, — я открываю свежие материалы на телефоне и нахожу новые статьи и ещё больше вопросов.
Местный журналист-расследователь уже начал копаться в прошлых решениях Каллахана, сопоставляя их с Винсентом. Они соединяют точки.
— Мёртв, — Папочка подплывает ближе, его присутствие ещё сильнее опускает температуру в комнате.
На внутренней стороне окон начинают проступать морозные узоры.
— Кровоточит, — поправляю я, пролистывая комментарии, твиты, посты на форумах. Суд общественного мнения жесток и голоден. — Ещё не мёртв. Но кровоточит.
Форма Папочки рябит чем-то похожим на удовлетворение, и комната слегка темнеет, тени густеют от одобрения.
— Хорошо.
Мой телефон вибрирует от сообщения Эдди:
Я показываю Папочке экран. Он наклоняется, читая через моё плечо, его холодное дыхание поднимает мурашки на моей шее.
— Это мойРазум в деле, — я набираю в ответ:
Теневая рука Папочки ложится мне на плечо, тяжёлая и ледяная. Собственническая.
— Горжусь.
Слово оседает во мне, согревая что-то, о чём я даже не знала, что оно замёрзло. Я откидываюсь на диван, позволяя усталости просочиться внутрь теперь, когда я дома, теперь, когда я в безопасности этих стен, на территории Папочки. Адреналин от зрелища трескающейся империи Винсента отступает, оставляя после себя усталость до костей.
— Отдыхай, — приказывает Папочка, его рука скользит к моим волосам, пальцы мягко запутываются в тёмных прядях. — Завтра продолжим.
Он прав. Это всего лишь первый раунд. Винсент перегруппируется. Наймёт адвокатов, начнёт крутить версии, дёргать за ниточки. Раненый — ещё не значит побеждённый. И Винсент Хэрроу построил свою империю не затем, чтобы сдаться при первом виде крови.
Но сегодня? Сегодня я позволяю себе смаковать первую настоящую победу.
Я закрываю глаза, холодное присутствие Папочки утешительной тяжестью пульсирует рядом со мной, и позволяю темноте держать меня.
На следующий день после полудня в «Gas N' Go» звенит колокольчик, и Эвелин Хэрроу входит внутрь.
Снова.
Но эта Эвелин, как разбитый фарфор, едва сохраняющий форму. Шёлковая блузка измята, макияж размазан под покрасневшими глазами. Безупречная маска исчезла, обнажив сырую, разрушенную женщину под ней. Обручальное кольцо всё ещё ловит флуоресцентный свет, но руки дрожат, пока она вцепляется в дизайнерскую сумочку, как в спасательный круг.
Она не идёт к кофейной станции, как обычно. Просто стоит у входа, потерянная, словно забыла, зачем пришла.
В магазине никого, кроме нас.
Я медленно выхожу из-за кассы, осторожно, чтобы не спугнуть её.
— Эй. Миссис Хэрроу?
Её глаза находят мои — опустошённые, яростные, тонущие.
— Эвелин, — поправляет она хриплым голосом. — Просто… Эвелин.
Я киваю, жду, позволяю тишине растянуться.
— Я… я подозревала годами, — резко говорит она, глядя на свои руки. — Поздние вечера. «Конференции» по выходным. Запах духов, не моих, впитавшийся в его рубашки. То, как он смотрел сквозь меня, будто я мебель, которая ему надоела, — из неё вырывается горький, сломанный смешок. — Но я говорила себе, что у меня паранойя. Что он просто… занят. Важный человек. Что я должна быть благодарна уже за то, что он вообще возвращается домой.
— А теперь? — спрашиваю я.
— А теперь судья Каллахан мёртв, и имя Винсента фигурирует во всех обвинениях в коррупции, — её голос твердеет, ярость прорывается сквозь опустошение. — А теперь репортёры разбили лагерь у моего дома и спрашивают, знала ли я о «предполагаемых связях моего мужа с судебными злоупотреблениями». Была ли я в курсе «офшорных счетов» в компаниях-прокладках, оформленных на мою девичью фамилию, — она поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами. — Они спрашивают, соучастница ли я.
Слово повисает между нами, уродливое и острое.
— А ты? — спрашиваю я, сохраняя нейтральный тон.
— Я не знала, — говорит она. — Не… не точно. Но подозревала. Игнорировала признаки. Выбрала комфорт вместо правды, потому что начать задавать вопросы значило… — Эвелин тяжело сглатывает. — Значило признать, за кого я вышла замуж.
Я позволяю ей немного посидеть с этим.
Затем:
— Что изменилось? Почему ты пришла сюда?
Она дрожащими руками достаёт из сумочки сложенный лист бумаги и протягивает мне. Это распечатка статьи с сайта правозащитной организации, который я узнаю. Заголовок гласит:
Пропавшие женщины, пропавшее правосудие: как система Уичито подвела жертв.
Кровь стынет у меня в жилах.
— Репортёр прислал это мне, — тихо говорит Эвелин. — Спросил, есть ли у меня комментарий насчёт женщин, подававших жалобы на мужчин, которым Винсент… помогал. Женщин, которые потом исчезали. Внезапно переезжали. Замолкали, а потом их дела хоронили. Репортёр сказал, что их больше. Десятки, возможно. Женщины, которые пытались добиться справедливости здесь и их… заставили молчать.
Она поднимает взгляд, глаза пустые.
— Не интрижки, Сера. Не просто коррупция. Женщины. Пострадавшие женщины. А мой муж… — голос у неё срывается. — Мой муж позаботился о том, чтобы их обидчики вышли сухими из воды.
Здание кренится. Я хватаюсь за край стойки, заставляя себя дышать. Винсент не просто коррумпирован, он системно покрывает насилие над женщинами. Защитник хищников.
— У тебя есть власть, — говорю я низко и яростно. — Больше, чем ты думаешь. Его репутация держится на тебе. Идеальная жена. Респектабельный брак. Семейные ценности, за которыми он прячется, — я наклоняюсь вперёд. — Без тебя, Эвелин? У него ничего нет.
Её дыхание сбивается.
— Если я уйду от него сейчас, это будет выглядеть так, будто я бросаю его во время скандала. Люди скажут, что я предательница. Что я пользуюсь моментом. Золотоискательница, которая сбегает с тонущего корабля.
— Или, — возражаю я, — они скажут, что ты смелая. Что ты выбрала правду вместо соучастия. Что отказалась прикрывать мужчину, который использовал свою власть, чтобы причинять людям боль, — я удерживаю её взгляд. — Особенно если ты будешь сотрудничать со следователями. Расскажешь то, что знаешь. То, что подозревала.
Она смотрит на меня, незнакомку, которая систематически разбирает жизнь её мужа на части, и что-то в её выражении меняется. Решимость твердеет под горем.
  
— Он не заслуживает твоей верности, — давлю я. — И каждый день, который ты остаёшься, ты соучастница того, что он сделал.
Это удар ниже пояса. Манипуляция. И всё равно правда.
Эвелин забирает распечатку, аккуратно складывает её и убирает в сумочку. Когда она снова смотрит мне в глаза, под слезами уже есть сталь.