Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Его глаза вспыхивают, когда он поворачивает лезвие и легко прижимает его к коже чуть ниже моей ключицы. Потом давление усиливается. Острая боль, пробуждающая каждую клетку моего тела.
Я резко втягиваю воздух. Там, где расходится кожа, расцветает тепло. На поверхность выступает тонкая, идеальная алая линия. Джеймс смотрит на неё заворожённо. Его дыхание сбивается, когда он опускает голову, и его язык — горячий, шершавый — слизывает мою кровь.
  
Жжение усиливается, когда он вдавливает лезвие глубже, смешиваясь с жаром, скапливающимся низко у меня в животе, превращаясь во что-то совершенно иное. Боль и удовольствие сливаются в одну белую, раскалённую точку.
Он продолжает сосать и лизать рану, пока мои бёдра инстинктивно подаются вперёд.
Но потом я слегка отталкиваю его назад и хватаю скользкую от крови руку, в которой он держит нож. Я направляю лезвие, прижимая остриё к твёрдой, как камень, мышце у него на груди, прямо над сердцем. Его идеальная, прекрасная кожа проминается, а затем расходится. На поверхность выступает одна тяжёлая капля крови, тёмная на размазанном по нему кровавом месиве.
Я подаюсь вперёд и слизываю её, и его стон вибрирует во мне, отдаваясь прямиком в моей киске. Звук, который я издаю в глубине горла, толкаясь бёдрами ему навстречу — это гортанная мольба.
Затем его руки оказываются на мне, он разрывает мою одежду, пока я не остаюсь полностью обнажённой и такой же покрытой кровью, как и он. Он поднимает меня и с силой прижимает к стене, а я обхватываю ногами его талию.
Он возится с ремнём, с ширинкой, и вот он уже здесь — толстый и горячий, давящий на меня. Входит в меня одним брутальным толчком. Я вскрикиваю, звук вырывается из горла — наполовину боль от растяжения, наполовину чистое облегчение.
Он вбивается в меня, и каждый толчок сотрясает мой позвоночник о стену. Я отвечаю ему ударом на удар, мои ногти прорывают кровавые борозды на его спине, а зубы впиваются в жилистую мышцу его плеча.
Жжение от пореза вспыхивает при каждом движении. Запах крови и секса дурманит меня и вводит в транс.
Он снова находит мой порез своим ртом, посасывая, сильно кусая, посылая через меня новые разряды боли-наслаждения. Я тянусь вниз, пальцы находят рану, которую я нанесла на его груди, смешивая его кровь с моей и кровью Девлина.
Затем просовываю свои скользкие пальцы между нами и ласкаю клитор, преследуя пылающую спираль, закручивающуюся внутри меня. Джеймс рычит у моей кожи — звук дикий и собственнический. Его темп становится неистовым, наказывающим. Стена за моей спиной дрожит.
Он всё ещё держит нож и медленно, осознанно ведёт остриём к моему соску. Кончик замирает прямо под ним, в волоске от того, чтобы проткнуть кожу.
Я ахаю, выгибаясь навстречу. Опасность возбуждает — обещание боли, так близкое к экстазу.
— Сделай это, — умоляю я, мой голос сорван и надломлен. — Порежь меня там. Пожалуйста, Джеймс. Заставь меня истекать кровью для тебя.
— Ты этого хочешь, девочка? Хочешь, чтобы я вскрыл тебя, пометил эту хорошенькую сиську как свою? — его дыхание вырывается с хриплым шипением, этот шотландский акцент становится густым и грязным. Он придавливает кончик ровно настолько, чтобы на чувствительной коже появилась ямка, пока не прорезая её. Его бёдра резко толкаются вперёд, загоняя член глубже и заставляя меня стонать. — Ты такая порочная маленькая Королева, вымаливаешь лезвие, пока я трахаю тебя досуха. Я дам тебе то, чего ты жаждешь. Истекай кровью для меня, а я выпью тебя до дна, как причастное вино.
Эти слова прошивают меня огнём.
— Да. Режь меня. Сейчас, — неистово киваю, вцепившись в его плечи.
Он не колеблется. Нож впивается — неглубокий, точный разрез сбоку соска. Боль взрывается, резкая и яркая, смешиваясь с нарастающим удовольствием. Кровь проступает мгновенно, тёплая струйка бежит по груди.
Я вскрикиваю — звук наполовину крик, наполовину стон. Он наблюдает за этим, его голубые глаза затуманены жаром, затем он опускает голову, языком слизывая кровь с соска, втягивая её в рот. Боль пульсирует в такт его толчкам, подталкивая меня выше, ближе к краю.
Разрядка разбивает меня. Моё тело зажимает его, яростно выгибаясь. Необузданный, гортанный крик вырывается из моего горла, разлетаясь эхом в маленькой, пропитанной кровью комнате. Он следует за мной мгновения спустя, его рёв приглушён, пока он всасывает мой кровоточащий сосок в рот. Затем он вбивается глубже и изливается в меня горячими толчками.
— Ох, ебать, Молитва, — стонет он, и я думаю, что это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышала.
Мы оседаем у стены, сползая на пол в кучу, скользкие от пота и крови. Всё ещё соединённые, мы дышим в рваном унисоне.
Я смотрю на тело рядом, на обмякшее лицо, развороченную челюсть, неестественные углы конечностей и чувствую лишь глубокое, пробирающее до костей ощущение правильности. Ощущение чистоты в этом больном, насквозь прогнившем мире.
Вот кто мы такие. Что мы делаем. Кем мы стали вместе.
Джеймс шевелится рядом со мной, тянется к своей рубашке, находит относительно чистый край и осторожно, почти нежно стирает самую густую кровь с моего лица. Его большой палец мягко проводит по припухшей отметине, оставленной его зубами на моём плече, рядом с отметинами моегоТени и моегоРазума. Контраст между этой нежностью и насилием, случившимся несколько минут назад, резок, но в то же время идеально уместен.
— Это наше причастие, айе, Молитва? — тихо говорит он. — То, как мы преклоняемся у алтаря чужих грехов в нашей собственной частной церкви.
Я киваю и прислоняюсь головой к его плечу. Кровь липнет к нашей коже и смешивается со спермой, стекающей между моих ног.
— Это наше причастие, — говорю я, — и наше правосудие, оплаченное кровью.
От этих слов Джеймс улыбается, его голубые глаза светятся изнутри. Мы сидим так долгие минуты, вдыхая последствия случившегося и обозревая нашу «церковь».
Наконец Джеймс достаёт из кармана коробок спичек «Gas N' Go» — тот самый, на котором я записала имя Девлина.
— Готова?
Я киваю.
Он встаёт, поднимая меня за собой, и заправляется обратно в джинсы и футболку, пока я тоже натягиваю свою одежду. Подбирает свой нож, вытирает начисто о майку мертвеца и убирает в кобуру, спрятанную в джинсах.
Пока он достаёт пилу для костей из своего рюкзака и принимается за голову Девлина, я держу открытым пластиковый пакет.
— Ты сохранил голову Рика? — спрашиваю я.
— А ты как думаешь? — улыбается и подмигивает Джеймс.
— Думаю, я хочу увидеть, как ты её трахнешь.
Это приносит мне ещё одну ослепительную улыбку.
Когда мы заканчиваем, он зажигает спичку, чтобы уничтожить улики.
Мы смотрим, как пламя распространяется и пожирает всё вокруг, и Джеймс берёт меня за руку. Его хватка крепкая и уверенная.
Когда огонь подбирается к нам совсем близко, мы разворачиваемся и выходим, рука об руку, оставляя наше смертоносное святилище позади.
  
ГЛАВА 16
 
ЭДДИ
Я знаю эту комнату.
Я десятки раз сидел по другую сторону этого стола, на стороне допрашивающего, где ты контролируешь температуру, освещение, длину пауз. Где высматриваешь признаки: бегающий взгляд, сцепленные руки, всё, что отделяет невиновного от виновного.
Теперь наблюдают за мной.
Стул, на котором я сижу, прикручен к полу. Двустороннее зеркало отражает моё собственное измождённое лицо, небритое, с покрасневшими глазами, с той особой усталостью, которая приходит от осознания, что ты влип, и попыток рассчитать, насколько именно.
  
Хотя встреча с отделом внутренних расследований должна была начаться сегодня утром в восемь, в обычной переговорной, а не в комнате для допросов, я торчу здесь уже почти два часа, без воды и без возможности выйти в туалет. Классическая тактика запугивания, которую я сам применял больше раз, чем могу сосчитать.
Ожидание намеренное. Дать мне повариться, позволить тревоге сделать половину работы. Я знаю это, потому что сам написал половину этого руководства.