Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Вот только моей машины там не было. И рядом тоже не было, потому что я припарковал её почти в квартале от дома Серы, под прикрытием деревьев, чтобы никто меня не увидел. Моя машина оказалась на улице Девлина, без меня внутри.
— Это пришло ко мне анонимно, — говорит Винсент гладким голосом.
— Конечно, — хрипло выдавливаю я.
— Я бы хотел, чтобы этого не случилось, — он слегка наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол. — Соседка говорит, что видела, как кто-то твоего роста и телосложения направлялся к дому Девлина, в чёрной кожаной куртке, и эта наводка пришла не анонимно.
  
О господи, ёбаный в рот.
Я тяжело сглатываю.
— Ты отличный детектив, Эдди, — продолжает шериф. — Хорошая статистика арестов. Чистая служебная история. Но доказательства…
Он замолкает, позволяя подтексту повиснуть в воздухе.
Я поднимаю глаза. Его выражение идеально — обеспокоенность, наложенная на служебный долг, и всё это поверх чего-то более жёсткого.
Он верит в это. Действительно верит, что я нечист.
Осознание почти смешит.
— Меня там не было, — говорю я. — Это был не я.
— Доказательства говорят об обратном.
— Доказательства можно сфабриковать. Вы это знаете.
— Можно? — Винсент откидывается назад, сложив пальцы домиком. — Полимерный состав специализированный. Ограниченный доступ. Ты один из трёх человек в этом округе, кто вообще когда-либо запрашивал его. А свидетельница, запись… — он постукивает по фотографии. — Это твоя машина, Эдди. Твой номерной знак. Как ты это объяснишь?
Мои мысли мечутся. Моя машина не была ошибкой Джеймса — это кто-то добавил доказательства после того, как он ушёл. Наслоил их. Сделал так, чтобы их было невозможно игнорировать. Ужасное, спланированное «совпадение», из-за которого я выгляжу виновным как сукин сын.
Но моя машина… Как кто-то перегнал машину на ту улицу без моего ведома? Я всегда держу ключи при себе, как и пистолет с жетоном. Просто паранойя, взращённая годами полицейской работы. Даже когда я сплю, они лежат на тумбочке на расстоянии вытянутой руки.
Кто-то вскрыл её, перегнал туда, а потом вернул обратно? Если так, значит, за Джеймсом тоже следили и поняли, что он делает. Может, знали про клеевой состав. Может, нет.
— Не знаю, о чём ты думал, когда это делал, Кроу, — голос Винсента возвращает меня в настоящее. — Может, считал, что служишь справедливости. Может, кто-то убедил тебя, что системы недостаточно, — в его глазах на долю секунды мелькает что-то, возможно, настоящее любопытство. — Но ты только что разрушил свою карьеру. И ради чего?
Он не ждёт ответа, потому что он ему не нужен.
— Сдай жетон и пистолет. Ты отстранён до завершения официального расследования. Отдел внутренних расследований назначил твоё собеседование на завтра, ровно в восемь утра. Если всё пойдёт плохо, и, если ты умён, то уволишься до того, как это станет достоянием общественности. Сбережёшь себе унижение суда.
Слова бьют, как удары в корпус, но я не вздрагиваю. Мои руки двигаются механически, отстёгивая жетон от ремня. Его тяжесть — тяжесть, которую я носил восемь лет, — внезапно кажется огромной. Я кладу его на стол с тихим металлическим щелчком. Следом идёт табельное оружие. Я извлекаю магазин, проверяю патронник, кладу пистолет со сдвинутым назад затвором, профессионально и по уставу даже сейчас.
Особенно сейчас.
— Мне жаль, что до этого дошло, — говорит он, и ужасно то, что какая-то его часть действительно это имеет в виду.
Какая-то его часть искренне верит, что выкорчёвывает коррупцию, наводит порядок, поступает правильно.
Именно это делает его таким опасным. Монстров, которые знают, что они монстры, можно предсказать. Монстры, считающие себя героями, — воплощённый хаос.
Я встаю. Ноги держат меня ровно, но внутри я падаю в пустоту.
— Вы совершаете ошибку. Действующий серийный убийца до сих пор на свободе. Плюс, если бы это я ходил к Девлину, а это былне я, было бы довольно тупо парковаться на той же улице, где произошло преступление, зная, что повсюду камеры.
— Закон всё ещё действует, — просто говорит он.
Но это не так. Он знает это лучше всех, потому что сам стоит над законом. Вердикт по делу Серы против него это доказал. Закон гнётся и ломается вокруг таких мужчин, как он.
— Я этого не делал, шериф.
— Тогда докажи.
Я выхожу из его кабинета и из здания как в тумане. Моя машина, моя предательская, невозможная машина, стоит в трёх местах от входа, ровно там, где я припарковал её сегодня утром.
Я стою возле водительской двери, держа в руке брелок, и смотрю на знакомые вмятины и царапины. Наклейка на бампере с надписью «To Protect and Serve»11 отслаивается по краям, буквы выцвели от солнца. Всё выглядит нормально.
Я открываю дверь. Внутри пахнет неправильно — слабо, почти неуловимо, но запах есть, как свежая земля. Не мой запах. Не привычный для этой машины запах кофе и материалов дел.
Руки дрожат, когда я проверяю одометр. Прошлой ночью было примерно 75 668. Я заметил это только потому, что мне пора менять масло. Теперь он показывает 75 692.
Двадцать четыре километра, которые я не проезжал.
Двенадцать километров от дома Серы до района Майкла Девлина. И двенадцать обратно.
Ледяной ужас ползёт вверх по позвоночнику. Кто-то взял мою машину. Не чтобы угнать, а чтобыиспользовать. Чтобы создать историю, где я злодей, продажный коп, тот, кто подбросил доказательства и развалил дело.
Почему я не заметил этого утром? Наверное, потому что прошлой ночью кошмар выбил меня из колеи так же сильно, как и пробуждение с осознанием, что не всё в нём было кошмаром.
Я добрался до машины в тумане, доехал до участка на автопилоте, мыслями всё ещё наполовину застряв в том доме с его кровавыми, невозможными следами.
Я не проверил одометр. Не заметил слабый запах. Не подумал поискать следы проникновения, потому что был слишком занят попытками осознать то, что видел.
Надев резиновые перчатки из кармана куртки, я опускаюсь на водительское сиденье и пытаюсь думать. Но всё, что я слышу, — собственный пульс, бьющий молотом, и всё, что чувствую, — этот слабый остаточный запах земли. Мне нужно обработать машину на отпечатки и поискать волокна или волосы. Мне нужно рассказать Сере.
Взлом был не просто попыткой подставить Майкла Девлина за отсечение руки Фарли. Он стал чем-то бо̀льшим. Он стал топливом для моего систематического устранения. Полимерный состав был всего лишь случайным крючком. Соседка, видевшая мужчину моей наружности, была леской, а моя машина — окончательным грузилом.
Кто-то украл её, пригнал к месту преступления, убедился, что она попала на камеру, и вернул до того, как я вообще понял, что она исчезала.
Это само определение терпения, философии, которая быстро всё разберёт на части.
Фрагменты складываются с тошнотворной ясностью, каждый встаёт на место, как пуля, досылаемая в патронник.
Алый Палач.
Он был в моей машине, как был в машине Серы.
Вот что делает Алый Палач. Что он делал всегда. Он не просто убивает — он разоблачает. Срывает маски. Заставляет людей столкнуться с тем, кто они на самом деле.
И теперь он обратил эту философию на меня.
Он не пытается меня убить. Он пытается меня убрать. Разобрать структуры, на которые я опираюсь, — мой жетон, мой авторитет, мою законную власть, — чтобы оставить меня уязвимым и открытым.
Так же, как он поступает со своими жертвами, прежде чем прикончить их.
Но цель не я. Не по-настоящему.
Сера.
Я просто стою на пути. Детектив, который подобрался слишком близко, увидел слишком много и, возможно, действительно способен её защитить.
  
Так он меня нейтрализовал.
И теперь она открыта как никогда.
Без жетона. Без пистолета. Без законных полномочий расследовать или вмешиваться.
Я снят с доски.
А Алый Палач всё ещё где-то там, с каждым вдохом сжимая круг всё ближе.
Я стискиваю руль, дыхание вырывается короткими судорожными вдохами.