Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Осознание скользит по моей коже, как физическое прикосновение. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю: я не одна в этой комнате.
Оно наблюдает за мной.
Оно подкладывает вещи под моё одеяло.
Ему любопытно, что я собираюсь делать дальше.
Я начинаю двигаться, сначала медленно, покачивая бёдрами о бутылку. Трение о клитор восхитительно посылает волны удовольствия по моему телу. Мышцы в моих бёдрах напрягаются, а пальцы ног поджимаются, когда я позволяю телу взять верх, двигаясь инстинктивно, стремясь к большему.
  
Бутылка перекатывается по моему клитору, давление и твёрдое стекло создают контраст, от которого меня уносит. Я сжимаю горлышко бутылки, удерживая её на месте, пока трусь о неё, моё дыхание становится коротким, прерывистым. Звуки бури снаружи будто синхронизируются с моими движениями, гром и барабанящий дождь добавляют дикий ритм тому, что я делаю со своим телом.
Но затем ещё один порыв холодного воздуха колышет одеяло. Мои соски напрягаются до болезненных точек под футболкой, и я вздрагиваю.
И вдруг я больше не трахаю пустую бутылку вина.
Я держу заряженный пистолет между бёдер. Свой заряженный пистолет, из моей дорожной сумки, которая должна быть далеко внизу.
По крайней мере, там я его оставила. Пистолет теперь всегда заряжен, на всякий случай.
Но моё тело всё ещё жаждет разрядки. Осторожно я начинаю вытаскивать пистолет из-под одеяла, чтобы отложить его в сторону и продолжить с бутылкой.
Но прямо над моим лицом раздаётся рык. Пульс резко взлетает.
Сообщение принято. От кого или чего — понятия не имею.
Держа пальцы как можно дальше от предохранителя и спускового крючка, я опускаю пушку под трусики и провожу стволом по клитору. Затем медленно ввожу горлышко винной бутылки в свою киску.
Я громко стону, звук эхом разносится по пустому дому, и я толкаюсь сильнее, быстрее, гоняясь за ощущением, которое нарастает глубоко внутри меня. Сворачивающееся напряжение, обещающее разрядку.
Тени на потолке закручиваются, словно откликаясь на мои движения.
Это пиздец глупо, безрассудно, необходимо. Я не останавливаюсь, не могу остановиться, пока давление нарастает, подталкивая меня к краю. Я могу, блядь, прострелить себе клитор.
Опасность этого только заставляет меня извиваться сильнее. Дом будто дышит вместе со мной, его скрипы и стоны подстраиваются под дикий ритм моих бёдер.
Холодная сталь впивается в мой клитор, пока я трусь о ствол пистолета, выступы прицела цепляют мою набухшую плоть так, что у меня мутнеет в глазах. Всё ещё наполненная винной бутылкой, растянутой её горлышком, я чувствую, как прохладное стекло нагревается от моего жара.
Бутылка внутри меня сама сдвигается и проворачивается, уходя глубже, словно невидимая рука между моими бёдрами вращает её. Я вскрикиваю, спина выгибается над матрасом. Растяжение жжёт. Это и слишком много, и недостаточно.
Я настолько мокрая, что стекаю по горлышку бутылки. Дуло пистолета неумолимо давит на мой клитор. Это уже не я двигаю ни его, ни бутылку. Что-то другое перехватывает контроль, и пистолет движется против меня — резко и быстро. Бутылка почти полностью выходит, а затем врезается обратно. Я громко вскрикиваю.
Холодный металл проникает в мои кости, но моя киска горит. Это противоречие вырывает рыдание из моего горла, и слёзы текут по вискам в волосы.
Бутылка трахает меня короткими, жёсткими толчками. Пистолет скользит по моему клитору, пока он не становится болезненно чувствительным. Снаружи вспыхивает молния, на мгновение выбеливая комнату.
И вот это происходит. Я кричу — не от удовольствия, а от ёбаного экстатического разрушения. Моё тело сковывает, спина выгибается, как натянутая тетива. Каждая мышца сжимается. Бутылка словно срастается со мной, и я изливаюсь вокруг неё, горячая жидкость пропитывает одеяло подо мной.
Пушка падает между моими ногами. Бутылка выскальзывает с влажным, непристойным звуком.
Когда последние судороги стихают, я лежу неподвижно, сердце колотится в груди.
Впервые за долгое время я чувствую себя живой, связанной с собой. С той сырой, несломленной частью меня, что была похоронена под слоями травмы и боли.
— Кто бы мог подумать, что месть так меня возбудит? — шепчу я комнате.
Дом, свидетель и участник моей странной разрядки, отвечает рыком, и я улыбаюсь.
  
ГЛАВА 2
 
АЛЫЙ ПАЛАЧ
Она становится настоящей, когда кожа слезает. Когда ужас стирает притворство. Когда крики смолкают, и что-то маленькое и честное выползает из-за её глаз.
Я наблюдаю её становление.
Четыре часа двадцать три минуты подготовки. Слушая её ложь, её торг. Четыре часа двадцать три минуты ожидания, пока она поймёт, что её страх — единственное честное, что она когда-либо создала.
Буря бушует вокруг нас. Ветер гремит разбитыми окнами. Она больше не издаёт звуков.
Ребекка Моррисон. Так написано в её водительском удостоверении. Но два года назад она была Бекки Уильямс. До этого — Ребекка Линн Харрис.
Три имени. Три неудачные попытки стать кем-то другим.
Три слоя, через которые мне пришлось прорезаться.
Её волосы всё ещё мягкие, когда я касаюсь их. Остывают, но не холодные. Тело удерживает тепло, как секрет, неохотно отдавая его даже после того, как душа уходит.
Ей было тридцать два года. Она приехала в Уичито, чтобы сбежать от мужчины, который причинял ей боль в Мичигане. Она сменила имя, цвет волос, построила жизнь, продавая домашнее мыло на фермерском рынке и разливая кофе в одной из закусочных. Слишком широко улыбалась. Слишком громко смеялась. Никому не позволяла заглянуть в свою квартиру.
Я нашёл таблетки, которые она прятала в корзине для белья. Нашёл остатки свадебных фотографий, которые она сожгла в камине. Я нашёл фальшивое имя. Фальшивую жизнь.
— Ребекка, — шепчу, складывая её руки. — Я знаю, что твоё имя было ложью. Но теперь ты настоящая.
Пол мокрый от дождя, который заносит через отсутствующее стекло окна, образуя маленькие лужи, не отражающие ничего. Меня не волнует дождь.
Я аккуратно укладываю её, подогнув колени ей под себя, в позе покорности. Руки у горла, будто она задыхается в поиске правды, с новым слоем лака на ногтях. Это занимает время. Расположение важно. История должна быть ясной для тех, кто придёт после.
Когда заканчиваю, я беру одну прядь её волос. Длинных, окрашенных в блонд поверх тёмных корней. Двойственность видна даже в одной пряди. Я кладу её в маленький стеклянный флакон и запечатываю его.
— Ты была больше, чем ложь, которую рассказывала, — говорю я ей. — Ты была больше, чем маска, которую носила. Теперь все увидят.
После смерти лица становятся ближе к честности. Социальные мышцы расслабляются. Представление заканчивается. В её неподвижности она нашла ту правду, от которой бежала месяцами.
Ничто не тратится впустую. Ни боль. Ни страх. Ни путь к откровению.
Я достаю из сумки ещё красной краски. Цвет имеет значение, и красный — честный. Красный — это цвет под всей нашей кожей.
На облупившихся обоях, рядом с моим ложным отпечатком руки, уже оставленным там, я пишу:
ПРАВДА ГРОМЧЕ ЕЁ ГОЛОСА
Слова слегка стекают, идеально. Когда они её найдут, они поймут, что её молчание говорит яснее, чем её жизнь когда-либо могла.
Из кармана пальто я достаю зеркало. Маленькое, старинное, с серебряной оправой. Я разбиваю его о край гниющего подоконника. Трещина делит отражение на осколки — более правдивые, чем целое когда-либо было. Я ставлю его перед ней, чтобы она по-настоящему увидела себя, поймав остаток своего образа в его разбитой поверхности.
  
И последнее — роза. Почерневший от огня стебель, лепестки всё ещё красные. Символ чего-то, что вырастает из загубленной почвы. Вкладываю цветок между её пальцами.
— Спи теперь, — говорю я, хотя она уже за пределами сна. — Тебя наконец увидели.
Я методично собираю свои вещи. Ничего не оставляю, кроме того, что должно быть найдено. Проверяю руки, одежду. Буря стала благословением. Дождь смывает следы, ветер разносит улики. Природа сотрудничает в откровении.