Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Он пришёл не спасать меня.
Он пришёл, потому что я для него что-то значу. Потому что что-то внутри него распознало это посягательство и ответило на него дикой яростью. Потому что он увидел, как комне прикасаются, и в нём вспыхнуло насилие, отразившее то насилие, что чувствовала я.
Вместо того чтобы поблагодарить его, я делаю шаг в мужской туалет, и что-то внутри меня довольно мурлычет.
    
ГЛАВА 14
 
ДЖЕЙМС
Вся эта славная мягкость плывёт по миру, который её не заслуживает. Голубоватое свечение от моих маленьких экранов наблюдения серебрит её кожу, будто она впитывает в себя лунный свет. Прямо сейчас она улыбается какому-то бестолковому малолетнему недоумку, который шарит по карманам в поисках мелочи, но улыбка эта ненастоящая.
— Полегче, Молитва, — бормочу я, мягко постукивая костяшкой пальца по экрану, и её лицо расплывается под моим прикосновением. — Не трать такую улыбку на идиотов.
Мой фургон заныкан в дальнем конце стоянки, подальше от фонарей. У меня отличный обзор на двери этой маленькой заправки и на боковую стену, плюс три экрана, кое-как закреплённые сзади: один на прямой трансляции с камеры, к которой я подключился от кассы, другой прокручивает старые записи, и ноутбук, забитый её фотографиями. Ещё один монитор стоит на пассажирском сиденье, показывает мою новую камеру в подсобке. Поставил её сегодня рано утром, потому что прошлая накрылась.
Внутри фургон мерцает, как святилище, как моя собственная церковь.
Большинство моих камер показывают её, мою Молитву, но кое-какие в задней части следят за совсем дурной публикой. Я тоже слежу за ними для многих правоохранительных органов, в которых работаю фрилансером.
Я торчу здесь уже, сколько…? Добрых четыре часа, и от этой ночи веет чем-то дурным — тяжёлым, притихшим, будто где-то наверху прячется молния и ждёт своего часа. Босс Серы пялится на неё всю смену. Рик, конченый придурок. Я слежу за тем, как он на неё смотрит, и это начинает действовать мне на нервы.
То, как его мелкий взгляд задерживается на ней слишком надолго. Как он крадётся к себе в кабинет, чтобы снова приложиться к бутылке. В том, как он теперь двигается, есть что-то не то.
Я знаю эти признаки. Хищник скалит зубы.
И тут — тук-тук — в окно рядом со мной.
Я резко дёргаюсь, и рука взлетает, чтобы как раз вовремя отвернуть экран монитора. Сердце с размаху бьёт меня в грудь. Должен был бы знать лучше, чем настолько терять бдительность.
Это чёртов шериф Винсент Хэрроу, свет его фонаря бьёт мне прямо в лицо. Я почти ничего не вижу — только значок, шляпу и тень человека, нависшего, как клиент у окошка букмекера.
Того самого ублюдка, который причинил боль моей Молитве.
У меня внутри всё скручивается, жар поднимается к горлу, ярость звенит в черепе. Мне хочется содрать с него эту уродливую рожу зубами. Хочется отплатить ему за каждый синяк и каждую бессонную ночь, которую он подарил моей Молитве.
Но я не могу. Пока нет. Не здесь.
Только если она сама этого захочет. В этом ведь и был весь грёбаный смысл её пребывания в Уичито.
Я опускаю стекло легко, будто так и надо, и натягиваю улыбку, которую отрабатывал, — наполовину безобидную, наполовину нахальную, с полным набором шотландского обаяния.
— Шериф, — говорю я. — Рад видеть дружелюбное лицо в такой час.
Луч фонаря опускается, и его лицо становится различимее. Резкие холодные глаза и челюсть человека, у которого на лбу будто навечно написано «уёбок». Я представляю, как эти глаза смотрят на Молитву, как он делает ей больно, и мне стоит огромных усилий не рвануть прямо через окно.
И всё же я продолжаю улыбаться. Держу кулаки сжатыми и вне поля зрения.
— Не припомню, чтобы раньше вас видел, — говорит он, смерив меня фирменным взглядом сыщика. — Что привело вас в Уичито? И именно на эту стоянку в... — он смотрит на часы, — в половине двенадцатого ночи?
Моя улыбка остаётся лёгкой, но пульс колотится, как барабан на кейли7. Этоон. Тот, кто её сломал. Архитектор всех её шрамов. Он на волосок от меня, а я ничего не могу сделать.
Пока что.
— Просто проездом, — говорю я. — Подхватываю шабашки в дороге, понимаете? Ехал в мотель неподалёку, решил сначала захватить еды, — небрежно киваю подбородком в сторону заправки. — Они ещё обслуживают?
Я чуть двигаюсь на сиденье, перекрывая ему обзор на весь тот хаос и провода, раскиданные позади меня. Ни за что не дам ему заметить мою коллекцию, посвящённую его жертве. Хотя он бы всё равно не узнал девушку, которую сломал, — ту светловолосую, фигуристую библиотекаршу из Канзас-Сити, которая и была моей Молитвой.
Он пытается быть хитрым, заглядывая мимо меня.
— Они работают допоздна, — он опирается локтем на моё окно, будто всё здесь принадлежит ему, но глаза у него чисто коповские — настороженные, жадные, взвешивающие риски. — Один путешествуете?
Он достаточно близко, чтобы я мог сломать ему запястье, как сухую ветку, и впечатать его в стекло раньше, чем он успеет дотянуться до кобуры. Я мог бы заставить его извиниться — по-настоящему, вслух.
Я думаю о лице Молитвы, если бы я это сделал. О том, как бы она на меня посмотрела. Но это ведь не моя месть, верно? Это её.
— Только я и дорога, — одариваю его ухмылкой.
Он кивает на потрёпанный ноутбук на сиденье.
— Смотрите что-то стоящее?
Я сохраняю ту же дурашливую улыбку, хотя желание размозжить его челюсть о приборную панель орёт у меня в голове.
— Просто присматриваю, не объявятся ли бандиты. Меня в этом году уже дважды пырнули, — постукиваю сбитыми костяшками по рулю. — Сами понимаете, лишняя осторожность не помешает, да?
Он оглядывает меня так, будто видит, как у меня в голове всё крутится. Я крепко сжимаю пальцы, так что костяшки белеют, и думаю о том, что именно он с ней сделал. Какие слова, какие угрозы, какую грязь. Единственным по-настоящему честным доказательством были её боль и ярость, такие сильные, что просочились в даркнет и нашли меня там.
— В Уичито в последнее время неспокойно, — наконец говорит он. — Убийства. И другие мерзкие дела тоже.
— Вот как? — мой голос остаётся бодрым, но у себя в голове я думаю: Подожди, ты ещё увидишь, что идёт за тобой.
— Да. Поэтому мы присматриваемся к чужакам, — он чуть наклоняется ближе, с холодной улыбкой на лице. — Особенно к тем, кто часами сидит на тёмных парковках.
Значит, он следил за мной, умный мальчик. Думает, что он тут волк. Понятия не имеет, что овца здесь именно он.
Я смеюсь так, будто я просто паренёк в отпуске.
— Ну, шериф, я всего лишь ищу работу и тёплую постель. Никаких хлопот от меня не будет.
Всё это дерьмо. Я здесь ради неё и пошёл бы за ней куда угодно. Спалил бы полштата, лишь бы она снова улыбнулась.
Винсент выпрямляется — то ли ему наскучило, то ли он просто делает вид.
— Ну что ж. После закрытия мы очищаем эту парковку, так что вам скоро лучше уехать.
— Айе8, без проблем, сэр, — послушно киваю.
Сэр. Это слово на вкус как битое стекло.
Он отворачивается, а потом бросает через плечо:
— Было бы жаль, если бы в городе произошло ещё одно убийство, пока вы здесь. С такими вещами чужакам бывает непросто.
Я едва удерживаю настоящего себя от того, чтобы не прорваться наружу. О, всё станет непросто, это уж точно.
— Берегите себя, шериф, — говорю я.
Я не двигаюсь, пока он не скрывается за углом. Только тогда выпускаю воздух из лёгких — тяжёлый, напряжённый выдох, пропитанный насилием.
Схватив ноутбук, я резко разворачиваюсь и впиваюсь взглядом в единственное, что имеет значение, — в неё.
  
И у меня стынет кровь. Я замираю.
На экране Рик прижал Серу в подсобке. По её лицу ничего не понять, но тело у неё напряжено, натянуто, пока она склоняется возле него, слишком близко. Я знаю эту позу. Это не покорность, это расчёт.
Я перестаю дышать. Перестаю моргать.
Она двигается — быстро, как ласка, тянется к ботинку. Её нож взмывает вверх. Умница. Но Рик отшвыривает его, а потом просто с размаху бьёт по щеке, и она отлетает на пол.