Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Я вижу его друга, Дэвида Фарли, мужчину, который давал показания против меня в суде и называл меня «запутавшейся», как он подходит ко мне и подсыпает что-то в мой напиток, когда я отворачиваюсь. Я вижу своё падение с пьедестала, когда залпом допиваю этот напиток.
Я вижу, как мир кренится.
Явижу переулок. Темноту.
Ито, что следует дальше…
Я выдёргиваю руку из его головы и сжимаю пальцы в кулак.
  
И то, от чего мой холодный огонь горит добела, то, что почти ломает меня даже сейчас, — это то, что он помнит. Каждую деталь. Каждый звук, который я издала. Каждое слово, которое он сказал.
Он сохранил всё. Он не забыл ни единой секунды того, что сделал со мной. Потому что ему нравилось возвращаться к этому?
— Я вижу тебя, — мой голос звучит как голос Папочки, словно я полощу горло адским пламенем и кровью. Я снова наклоняюсь ближе, и моё дыхание у его уха — зима. — А теперь позволь показать тебе, что ещё я вижу.
Снова проникаю ему в голову. На этот раз я не беру. Я даю.
Открываю ему свой разум.
Я даю ему себя, восставшую из пепла в Канзас-Сити, мою свиту, мой договор, мои тени и подвал в моём демоническом доме. Я даю ему каждый час, что мы провели там, сдирая кожу с Алого Палача заживо и собирая меня заново из осколков.
Я даю ему всю себя. Полный вес того, чем он меня сделал. Существо, поднявшееся из обломков женщины, которую он уничтожил.
Его тело бьётся в хватке скамьи, спина выгибается, рот раскрывается в крике, который выходит беззвучным.
Я отступаю и забираю его мозг с собой.
Вытаскиваю его из черепа с мокрым рвущимся звуком. Потом поднимаю, чтобы он мог его увидеть. Он меньше, чем я ожидала. Серо-розовый, прошитый тёмными венами, которые слабо пульсируют у меня в ладони.
Я отпускаю его.
Он падает на каменный пол и разваливается, как мокрый песок, расползаясь серым пятном по инею и растворяясь в ничто.
Винсент смотрит туда, где тот упал, и его дыхание рвётся.
— Проснись. Пожалуйста, проснись, — шепчет он.
Скамья отпускает его. Он вываливается вперёд, на колени в проходе, давится рвотными позывами, его ладони шлёпают по камню, тело бьётся в попытке изгнать то, что я вложила внутрь него.
Я смотрю, как его выворачивает всухую. Смотрю, как он давится. Смотрю, как оболочка Винсента трескается посередине и начинает слезать с того, что находится под ней.
Он наконец столкнулся с последствием, от которого не может сбежать, которое не может отрицать, переиначить или похоронить, и ведёт себя как маленькая сучка.
Почему я не удивлена?
Я наступаю на него.
— Теперь я хочу твоё сердце… или, может, твой жалкий маленький член.
Со звуком раненого животного он пятится от меня, перебирая руками и ногами, его ладони и ступни скользят по замёрзшему камню, а глаза не отрываются от моего лица. Он успевает отползти на пару метров, прежде чем пол под ним размягчается, камень превращается в расплавленный маршмэллоу.
Его руки проваливаются по запястья. Он пытается выдернуть их, но усилие рождает только чавкающий звук. Он пробует снова, проваливается снова. Пол не хочет его отпускать.
Он замирает там, глядя на меня, глаза полны слёз. Наконец хищник видит существо, которое охотилось на него, существо, которое он создал, и понимает, что он не вершина никакой пищевой цепи.
Я сгибаюсь в талии и подношу рот к его уху.
— Но я хочу забрать твоё сердце или твой член, когда ты будешь бодрствовать. Когда сможешь чувствовать каждую секунду. Когда сможешь смотреть мне в глаза и точно знать, почему это происходит, и точно понимать, как долго я ждала этого момента.
Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Глаза широко раскрыты, стеклянные, зрачки такие огромные, что радужки почти не осталось. Он дрожит, и гнилостный запах мочи ударяет мне в ноздри раньше, чем она пропитывает его штаны.
— Просыпайся, Винсент, — я выпрямляюсь. — Ибеги.
Его сон ломается, и его настоящее тело резко подскакивает, снова в третьей скамье.
Слёзы текут по его лицу, сопли пузырятся из носа, а моча пятнает штаны. Теперь у него есть глубинная, до мозга костей, уверенность, что ему нужно бежать из Собора Богоматери Скорбящей.
Он вскакивает на ноги, рука врезается в карман, пальцы смыкаются вокруг ключей от машины. Ноги несут его по настоящему проходу, он спотыкается, шатается, задевает коленом скамью и его разворачивает вполоборота, прежде чем инерция снова тащит вперёд.
Винсент на бегу врезается в церковные двери и распахивает их так, что они бьются о внешние стены.
Я улыбаюсь во тьме собственного черепа, потому что знаю один секрет.
Моя свита бегает быстрее него.
  
ГЛАВА 10
 
ДЖЕЙМС
Я стою так, что носки моих ботинок целуют край святой земли, Эдди — тёмная линия в двух шагах справа от меня, а церковь сидит там, как большая каменная ложь. Воздух на освящённой стороне искрит, словно низковольтный забор.
Как только мы выебали Молитву до отключки, мы оставили её дома с Папочкой, который держит дверь между бодрствованием и снами.
— Думаешь, сработает? — спрашивает Эдди.
— Узнаем, — бормочу, касаясь носком травы, которая раньше ударила меня током. — Но если кто и может запихнуть Винсента прямо в нашу маленькую кружку для пожертвований, так это она.
Эдди кивает, глядя на неф28 так, будто может видеть сквозь камень.
Мы ждём. На улице та поздненочная тишина, в которой звук разносится на километры. Цикада начинает стрекотать. Я слышу дыхание Эдди, размеренное, и мой собственный пульс гудит псалмом в запястьях.
Потом воздух меняется.
Знаете это чувство, когда буря переворачивает мир? Когда листья показывают бледные изнанки, а ветер приходит не с той стороны? Айе, вот оно. Дыхание церкви сбивается. Воздух становится холоднее. И изнутри, тонко просачиваясь сквозь камень и витражи, доносится мужской крик, будто он только что встретил своего Бога, и тот оказался не из дружелюбных.
— Это она, — говорю я. — Моя сладкая, опасная Молитва.
Эдди приподнимает подбородок, его голубые глаза ярко сияют, и отступает на два шага от освящённой земли.
— Я возьму на себя первый удар.
— Айе, давай, — я хлопаю его по спине и растворяюсь в тенях. — А я поиграю в прятки.
Засовы церковных дверей грохочут. Дубовые створки распахиваются, как захлопнутая книга псалмов. Винсент вываливается наружу, наполовину падая, наполовину бегом, глаза огромные, волосы влажные от пота, моча темнеет на передней части брюк, словно признание. Он успевает сделать три шага в ночь, а потом резко останавливается, словно его дёрнули за невидимый поводок.
Он видит Эдди.
Ох, как у него белеет лицо.
— Добрый вечер, Винсент, — зовёт Эдди, его голос ровный, пока преодолевает расстояние между ними. — Ты что-то говорил об Алом Палаче, когда стрелял в меня? Что-то о том, что я не поверил, будто он убил твою жену?
Рот Винсента открывается, и ему требуется мгновение, чтобы вспомнить, как работают слова.
— Ты… ты…
Потом мышечная память спасает его там, где разум уже не может. Правая рука идёт к пиджаку, к кобуре, к рукояти. Он тянется за тем же пистолетом, из которого стрелял в Эдди раньше? Он правда думает, что в этот раз всё сработает?
Я срываюсь с места в долю секунды между его решением и рывком.
Два шага на освящённую землю. Столько выдержу. Я переношу левую руку к его правому запястью и зажимаю перепонку между пальцами, большой палец на сухожилии. Бедром сбиваю ему равновесие, а потом мир сужается до суставов и рычагов.
Поворот. Хруст.
Ну надо же, посмотрите-ка. Пистолет мой.
  
Он замахивается на меня, но его движения медленные и неуклюжие. Я позволяю его кулаку пролететь через пустой воздух, а потом за старания бью его в рёбра, костяшки врезаются в мягкую плоть. Из него с хриплым «уф» вышибает воздух.
Эдди вступает точно по сигналу, весь сама точность. Он даже не смотрит на пистолет, который я уже прибрал к руке, просто достаёт пакет для улик, и я бросаю его внутрь. Он всё ещё детектив, даже с Дьяволом, вшитым в плечо.