Шелковый Путь (ЛП)
— Спасибо, — с улыбкой сказал Жоссеран и, кипя от злости, вышел из комнаты.
***
LXXVIII
Из своего окна высоко во дворце Жоссеран смотрел на потемневшие улицы Шанду. Одинокий заунывный звук деревянного барабана, а затем гулкий отзвук гонга — стражники на мосту отбивали ночной час.
«Я проехал дальше, чем сотня купцов проедет за всю жизнь, — думал он, — дальше, чем я когда-либо надеялся или хотел. И я никогда не чувствовал себя таким одиноким».
Он думал о Хутулун. Он представлял, что к этому времени безумие уже оставит его. Но мысль о ней, лежащей мертвой или истекающей кровью в пустыне, постоянно его мучила. «Я должен верить, что она выжила в той стычке, — думал он. — Иначе как я когда-нибудь обрету покой?» Если бы только был способ узнать наверняка.
Что мне делать? Я наконец нахожу мятежный дух, подобный моему собственному, и он мне запретен. Я скорблю, когда думаю, что она мертва; я страдаю, когда говорю себе, что она еще может быть жива. Она оставила меня сломленным, как плакальщик, слабым, как мальчишка.
Неужели она и вправду видела, как мой отец едет в моей тени?
Нутряная боль согнула его пополам. Не думаю, что я когда-нибудь обрету покой, если больше ее не увижу.
***
LXXIX
Уильям был в ярости. Весть о том, что Император желает, чтобы он наставил его дочь в христианской вере, успокоила его на несколько часов, но ровно до тех пор, пока он не узнал, что в городе есть ремесленники-христиане, привезенные в плен из Венгрии и Грузии много лет назад, которым Мар Салах отказывал в причастии.
Причастие было им отказано до тех пор, пока они не согласятся снова креститься в несторианской церкви и не отрекутся от власти Рима. И даже тогда Мар Салах совершал литургию только за плату.
Этот Мар Салах еще более извратил закон Божий, взяв себе трех жен на татарский манер и омрачив свою душу, потребляя каждую ночь огромное количество черного кумыса.
— Этот человек — пятно на репутации клириков повсюду! — крикнул Уильям Жоссерану.
— Напротив, брат Уильям, я бы сказал, он в точности как любой клирик, которого я когда-либо знал.
Уильям кивнул, соглашаясь.
— И все же возмутительно, что такой человек выступает против меня, посланника Папы!
— Он, без сомнения, видит в тебе угрозу своему положению.
— Для священника думать о себе прежде Бога — бессовестно. Мы все слуги Христовы!
— Нам надлежит быть более политичными, Уильям. Этот Мар Салах имеет некоторое влияние при дворе. Если мы хотим вести дела с татарами, нам следует осторожнее говорить о нем.
— Мы здесь, чтобы показать им истинный путь к спасению, а не вести с ними дела! Ты говоришь о них, словно они нам ровня. Эти татары — грубые, крикливые и зловонные!
— Они говорили то же самое о тебе.
— Мне нет дела до их мнений. Мне важна лишь истина! Я хочу, чтобы ты пошел со мной сейчас и обличил этого Мар Салаха, и напомнил ему о его долге перед Богом.
Жоссеран бросил на него гневный взгляд. Он не станет подчиняться приказам этого высокомерного церковника. И все же он не мог отказать ему в своих услугах переводчика.
— Как пожелаешь, — вздохнул он.
***
LXXX
Сияние одинокой масляной лампы отражалось в серебряном кресте на алтаре. Уильям упал на колени, повторяя слова «Отче наш». Жоссеран помедлил, а затем сделал то же самое.
— Что вы здесь делаете? — спросил Мар Салах на тюркском.
Жоссеран поднялся на ноги.
— Вы Мар Салах?
— Да.
— Вы знаете, кто мы?
— Вы — варвары с запада.
— Мы верующие во Христа, как и вы.
Своим длинным, угловатым лицом и ястребиным носом Мар Салах больше походил на грека или левантийского иудея. У него даже была тонзура, как у самого Уильяма. Но зубы у него были плохие, а на черепе виднелись красные, воспаленные пятна от какой-то кожной болезни.
— Что вам нужно?
— Брат Уильям желает поговорить с вами.
Мар Салах смерил их взглядом поверх своего носа.
— Скажи ему, что ему здесь не рады.
— Как я и говорил, он не в восторге от нашего вида, — сказал Жоссеран Уильяму.
— Спроси его, правда ли, что он сказал Императору, будто мы не истинные христиане.
Жоссеран повернулся к Мар Салаху.
— Он знает, что вы сказали о нас Императору.
— Он спросил меня, что я о вас думаю. Я ему сказал.
— Что он говорит? — спросил Уильям.
— Он изворачивается. — Жоссеран снова повернулся к несторианину. — Брат Уильям разгневан, потому что вы отказались причащать грузин и венгров, пока они не крестились в вашей церкви.
— Кто вы такие, чтобы меня допрашивать? Вон!
— Что он теперь говорит? — крикнул Уильям. Если бы только у него был дар к языкам, которым обладал этот безбожный рыцарь!
— Он говорит, у вас нет права его допрашивать.
— Нет права? Когда он развратничает с тремя разными женами? Когда он позорит имя своей церкви, напиваясь до беспамятства каждую ночь, и берет деньги с бедных душ, которых татары держат здесь в заложниках, просто за совершение литургии!
— Он говорит, что вы грешите с тремя женами, — сказал Жоссеран Мар Салаху, — и что вы крадете деньги у христиан за совершение ваших религиозных служб. Что вы скажете в свое оправдание?
— Я не обязан отчитываться перед вами за то, что я здесь делаю! Или перед вашим Папой на западе! Император не станет вас слушать. А теперь вон!
Жоссеран пожал плечами. Ему не хотелось ввязываться в богословский спор между двумя вонючими священниками.
— Он говорит, ему нечего сказать, и нам следует уйти. От нас здесь нет никакой пользы. Давайте сделаем, как он говорит.
— Скажи ему, что он будет гореть в адском огне! Бог узнает его таким, какой он есть, и пошлет на него своих ангелов-мстителей!
Жоссеран молчал.
— Скажи ему!
— Проклинай его по-своему, если хочешь. Нам это не поможет.
Он вылетел из церкви. Даже с улицы он слышал, как два священника все еще оскорбляют друг друга внутри, каждый на своем языке. Они походили на двух мартовских котов в ночном переулке.
***
LXXXI
На следующий день они явились во Дворец Прохлады. Мяо-Янь приняла их, стоя на коленях на шелковом ковре. Она была поразительным созданием с миндалевидными глазами и бронзовой кожей. Ее длинные иссиня-черные волосы были зачесаны назад со лба, уложены в валики и закреплены на макушке в шиньон. Прическу украшали шпильки, гребни из слоновой кости и украшения в виде золотых птиц и серебряных цветов. Брови ее были выщипаны и заменены тонкой, но четко прорисованной линией сурьмы, а ногти окрашены в розовый цвет мазью из толченых листьев бальзамина.
Младшая дочь Хубилая сильно отличалась от женщины, которую ожидал увидеть Жоссеран. Он предвидел крепкое и энергичное создание, подобное Хутулун; однако эта женщина своими манерами и утонченностью больше походила на христианскую принцессу. Если Хутулун была высока для татарки, то Мяо-Янь была миниатюрна; если Хутулун была надменной и вспыльчивой, то дочь Хубилая имела потупленный взор и казалась хрупкой, как фарфоровая кукла.
Одета она была также не для степи, а для двора. На ней был длинный халат из розового шелка с белым атласным воротником у горла, застегнутый слева на маленькие продолговатые пуговицы, продетые в петли из ткани. Рукава были такими длинными, что ее рук не было видно. На талии был широкий пояс с нефритовой пряжкой в форме павлина, а на ногах — крошечные красные атласные туфельки, украшенные золотой вышивкой. Вид у нее был не принцессы, а хорошенького ребенка.
Он вспомнил наставление Тэкудэя: «Наличие девственной плевы — признак женщины, которая мало времени проводила верхом. Значит, она не может быть хорошей наездницей и будет обузой для мужа».
Он гадал, что бы тот подумал об этой татарской царевне.
Они уселись на ковры вокруг стола. Жоссеран оглядел комнату. Окна были закрыты квадратной решеткой и затянуты промасленной бумагой, а на полу лежали ковры из богатой золотой и багряной парчи. На стенах висели акварели со снежными пейзажами. «Они предназначены для создания ощущения прохлады в жаркую погоду, — сказал ему Сартак. — Отсюда и название павильона».